— Покажи. Где ты поранился?

Раненая рука была перетянута носовым платком. Генри спрятал ее за спину.

— Нет.

— Генри. Покажи.

— Нет!

Они стояли друг перед другом, сдерживая внезапно вспыхнувшую ярость.

— Генри…

— Иди спать, мама. Как Стефани?

— Думаю, наплакалась и теперь спит.

— Зачем ты поджидала меня?

— Я не поджидала, я думала…

— Ну, продолжай думать, а я пошел.

— Думала о коттедже в Диммерстоуне.

— Ты съездила туда и посмотрела, как я просил? Джайлс Гослинг говорит…

— Я решила, что не буду там жить.

— Что ж, как тебе угодно.

— Устроюсь где-нибудь еще. Подальше отсюда. Куплю квартиру.

— О'кей. Я думал, тебе хочется иметь сад.

— Я слишком стара, чтобы ухаживать за садом, как ты намекал. Я решила…

— О'кей. Делай как знаешь. Покойной ночи!

— Генри, ты должен…

— Ах, да оставь меня в покое!

Он выбежал из библиотеки, и она услышала его легкие шаги на лестнице.

Герда постояла секунду, глядя на бледную голую стену в клочьях паутины. Затем выключила свет, и библиотека погрузилась в темноту, нарушаемую только пляшущими золотыми отблесками пламени в камине. Она придвинула решетку вплотную к камину. Слезы гнева и горечи текли по ее щекам и капали на грудь. Она могла бы покончить с собой у него на глазах, а он бы даже и пальцем не пошевелил.

Наверху в своей ванной Генри посмотрелся в зеркало. Все лицо было в полосах крови, словно ободрано. Носовой платок, заскорузлый и темный от крови, прилип к ране. Рука до запястья распухла и жарко пульсировала. Острая боль пронизывала ее, будто в ладонь вбивали гвозди. Не зная, что делать, Генри сунул ее под кран. От горячей воды боль вспыхнула с еще большей силой, до самой подмышки. Он закрыл кран, сел на край ванны и безуспешно попытался отодрать платок. Тот не отдирался, только боль становилась нестерпимой. Что делать? Он не мог лечь спать в таком состоянии. Необходимо найти врача, чтобы тот осмотрел рану, успокоил боль, как-нибудь помог. Генри было подумал пойти к Стефани, но та спала, да к тому же она просто придет в ужас. Из-за несчастья с ним станет жалеть себя.

Генри неудобно сидел в ярком свете, нянчил руку и думал, что, черт возьми, будет теперь с ним. Был ли у него какой-то иной реальный выбор? Разумеется, он должен был попытаться спасти Катона, но правильно ли он поступил? Он не мог проигнорировать письмо, не мог не пойти на эту встречу. И вот теперь он всегда будет думать, что он в «списке», что если донесет на них или хотя бы не отдаст остальное, то будет до конца жизни бояться каждого незнакомого человека, каждого незнакомого звука. Бежать в Америку бесполезно, эти люди повсюду. В его жизни поселился и отныне всегда будет с ним страх. Как легко насильнику дается победа. Страх неодолим, страх повелевает всеми, этого он никогда по-настоящему не понимал, пока жил свободно и не приходилось испытывать его. Даже страх безрассудный способен навсегда подкосить человека. Возможно, именно безрассудный страх хуже всего. Как тут все обдумать, перебрать в уме способы защиты? Возможно, обратясь в полицию, он спасет свою жизнь, но всегда будет пребывать в неизвестности, в неуверенности, будет беспрестанно ожидать удара. Как хорошо он теперь понимал, почему диктаторам удается властвовать. Достаточно посеять малое зернышко страха в душу каждого человека, и вот уже миллионы не смеют поднять голову. Ему припомнилась картина Макса, на которой благожелательного вида деловитый палач выкручивает руку хрипящей полузадушенной жертве, а фигура, похожая на Ленина, спокойно опускает штору на ночном окне. В конечном-то счете он, по существу, находится в таком же положении.