Так, юную Катю Снегиреву помимо Симоновой могли воплотить Елена Прудникова или Анна Каменкова. Но у Данелии после первой же встречи с Евгенией не оставалось сомнений: только Симонова! Дело осложнилось тем, что за день до предложения подписать договор на «Афоню» Симонова уже подписалась на участие в фильме Вениамина Дормана «Пропавшая экспедиция», каковой предстояло снимать в Свердловской области. Усилиями пробивного директора данелиевской картины Александра Яблочкина актрису удалось на три дня вырвать с Урала в Ярославль, где ставился «Афоня», — и заснять все сцены с Катей. Данелия ликовал.

Изначально сценарий «Афони» имел грустную, если не сказать душераздирающую, концовку: все заканчивалось на том, как герой садился в маленьком аэропорту на первый попавшийся рейс — и улетал в никуда, сбегая не от милиции, но от себя, что в каком-то смысле даже и пострашнее.

Ознакомившаяся со сценарием Виктория Токарева сказала Данелии, что в финал обязательно надо ввести Катю Снегиреву, иначе это будет безысходнейший из его фильмов и рядовой зритель никогда этого не поймет и не одобрит. Данелия призадумался. Позицию Бородянского он знал — тот настаивал как раз на безысходном финале, однозначном «анхеппи-энде». Георгий Николаевич решил поинтересоваться мнением и Леонида Куравлева.

— Ни в коем случае не надо счастливого финала! — горячо и убежденно отвечал артист. — Афоня ничем не заслужил ни такого конца, ни такой Кати!

Данелия, однако, и в жизни, и в творчестве нередко поступал согласно правилу «Послушай женщину — и сделай… как она скажет». Чаще всего срабатывало — сработало и в этот раз. Да и что бы это был за фильм Данелии, если б в конце его черной дырой зияла безнадежность? Не говоря уже о том, что ни один русский зритель в здравом уме не пожелает никакого наказания Афоне Борщову, тем более имеющему облик всенародно любимого Лени Куравлева…

Сняв «Афоню» (казалось бы, заведомо «неданелиевское» кино), Данелия доказал, что любой интересный ему материал может сделать своим. Именно его юмор, его темпоритм, его склонность к выразительным крупным планам, одним словом, его — данелиевский — почерк, чувствуются здесь в каждой сцене, на что обратили внимание и чем восхитились прежде всего профессиональные зрители — кинокритики.

«Режиссер, не теряя ни секунды, даже в связках-проходах, в монтажных проклейках определенно аттестовал героя картины, — примечал автор книги „Леонид Куравлев и его режиссеры“ Лев Рыбак, — вот Афоня на шумной улице командным жестом выуживал из потока машин такси и посреди мостовой, наклонившись к окошку с сигаретой в зубах, прикуривал у растерявшегося шофера, вот он на автобусной остановке принялся отчаянно хромать и, припадая всем телом к негнущейся ноге, прошествовал мимо очереди к передней дверце…»

Юрий Богомолов разглядел и иное — всегдашнюю насыщенность пространства данелиевского фильма многозначительными визуальными кадрами, вроде бы не имеющими отношения к основному повествованию. «Камера довольно часто отвлекается от героя — за угол повернули бежевые „Волги“, прибранные цветами и перевязанные ленточками; в городском потоке машин мимо Борщова проносится колонна автобусов с клекотом пионерских горнов. Этот праздничный поток жизни по-своему оттеняет судьбу героя, следующего собственным неверным курсом. Жизнь течет быстро и целеустремленно, как вода в городском водопроводе».

Постсоветская критика смогла подробно остановиться и на тех вещах в «Афоне», о которых затруднительно было бы распространяться в год выхода фильма. Так, социолог от кинокритики Денис Горелов проанализировал «Афоню» с историко-культурологической точки зрения: «К 75-му уже две трети российского населения проживало в городах, тогда как в 56-м — только половина.