– Но сейчас‑то у тебя есть деньги? – довольно бестактно сказал Мозес. Отец застыл, глядя ему в лицо. А тот потрясся такой ясной на дневном свету картиной далеко зашедшего распада. Но с прежней силой действовали уцелевшие, неправдоподобно живые подробности: прямой нос, морщина между бровей, ореховые и зеленые крапинки на радужках. – Мне нужны мои деньги. Кто меня будет содержать – ты? Может, мне еще долго придется подкупать Ангела Смерти. – Потом он чуть согнул колени – и Мозес понял этот знак, за свою жизнь он понаторел в истолковании отцовских телодвижений, и полусогнутые ноги означали, что грядет высочайшее откровение. – Я не знаю, когда мною разрешатся, – шепнул папа Герцог. Разрешение от бремени он выразил на дедовском идише: кимпет. Не зная, что тут можно сказать, Мозес ответно шепнул: – Не мучай себя, папа. – Но ужас второго рождения, где повитухой смерть, сверкнул в его глазах, и его уста сомкнулись. Потом папа Герцог сказал: – Я должен присесть, Моше. Напекло меня. – Он весь раскраснелся, и Мозес, подхватив под руку, помог ему опуститься на бетонную оградку. Уязвленное мужское самолюбие стыло в глазах старика. – Даже я сегодня перегрелся, – сказал Мозес. Он сел, загородив отца от солнца.

– В следующем месяце я, может, определюсь в Сент‑Джо на водолечение, – продолжала Таубе. – Это Уитком. Прелестное место.

– Вы не одна поедете?

– Этель с Мордехаем тоже хотят.

– А‑а… – Он кивнул, подталкивая разговор. – Как Мордехай?

– Как положено в его годы. – Мозес подождал, пока она разговорится, и вернулся к отцу. В тот день обедали на задней веранде, там и разыгрался скандал. Возможно, Герцог вообразил, что он тут блудный сын, готовый к худшему и молящий старика о прощении, и потому на лице сына папа Герцог видел одно: тупую мольбу, и он не мог уместить такое в голове. – Идиот! – кричал старик, не выбирая слов. – Телятина! – В терпеливом взгляде Мозеса он высмотрел теперь гневную требовательность. – Убирайся! Ничего тебе не оставлю! Все оставлю Уилли и Хелен! Тебе?! Подыхай в ночлежке. – Мозес поднимался, папа Герцог кричал: – Ступай. И на похороны мои не являйся.

– Хорошо, может, и не явлюсь.

Опоздала тетя Таубе призвать его к молчанию, пока вздевала свои брови – тогда они у нее еще были. Папа Герцог, грохоча, вылез из‑за стола и с перекошенным лицом побежал за револьвером.

– Иди! Иди! Приходи потом. Я тебе позвоню, – шептала Таубе, и он, сконфуженный, ершистый, бросаемый в жар, страдающий оттого, что в отчем доме не могут понять его беды (его чудовищный эгоизм выдвинул эту претензию), – он неохотно встал из‑за стола. – Скорее, скорее! – Таубе тянула его к двери, но старик Герцог перехватил их с револьвером в руке.

Он кричал: – Я убью тебя! – И Герцог испугался не самой угрозы – в нее он не верил, а того, что к отцу вернулись силы. Гнев придал ему сил, но это могло стоить жизни. Раздувшаяся шея, скрежет зубов, пугающая краска лица, высокомерным жестом русского офицера наставленный револьвер – нет, думал Герцог, эдак гораздо лучше, чем загнуться по пути в табачный магазин. Для жалости папа Герцог был неподходящий человек.

– Иди, иди, – говорила тетя Таубе.