|
Виски внедрилось огненным жгутом, приятно обжигая грудь. Внизу он видел рябой берег и пылающий «закат на воде. Паром возвращался. Когда солнце ушло совсем, его широкое тулово вспыхнуло электричеством. В притихшем небе вертолет тянул в сторону Хайаннис‑порта, где жил клан Кеннеди. Большие дела вершились там в свое время. Властители мира. Что мы знаем об этом? Острой болью вспомнился покойный президент. (Интересно, как бы я живьем беседовал с президентом.) Он с еле заметной улыбкой вспомнил, как мать похвалялась им перед теткой Ципорой:
– А уж язычок у него! Мойшеле и президенту найдет, что сказать. – Президентом тогда был Гардинг. Или Кулидж? Тем временем разговор продолжался. Сисслер окружал его заботой – должно быть, я действительно кажусь не в себе, Либби выглядит встревоженной. – Не беспокойтесь обо мне, – сказал Мозес. – Я немного возбужден из‑за того‑сего. – Он рассмеялся. Либби и Сисслер переглянулись и чуть успокоились. – У вас прекрасный дом. Вы его арендуете? – Собственный, – сказал Сисслер. – Замечательно. Прекрасное место. Живете только летом, да? Его легко утеплить. – Это обойдется тысяч в пятнадцать, если не больше, – сказал Сисслер. – Так дорого? Видимо, на вашем острове работа и материалы в цене. – Да я бы сам все сделал, – сказал Сисслер. – Но у нас заведено тут отдыхать. Вы вроде бы тоже домовладелец? – В Людевилле, штат Массачусетс, – сказал Герцог. – Это где? – В Беркширах. Ближе к Коннектикуту. – Красотища, наверно? – Красотищи хватает. Только глушь. Все далеко. – Еще плеснуть? Похоже, Сисслер решил, что выпивка успокоит его. – Может, Мозесу надо привести себя в порядок с дороги, – сказала Либби. – Я провожу. Сисслер понес наверх чемодан Герцога. – Какая чудесная старая лестница, – сказал Мозес. – Такую теперь не сделают и за тысячи. Сколько труда вложено, а ведь всего‑то летний дом. – Шестьдесят лет назад еще были мастера, – сказал Сисслер. – Вы поглядите на двери: птичий глаз. Вот ваша комната. Тут все, что вам потребуется – полотенца, мыло. Вечером зайдут соседи. Одинокая дама. Певица. Мисс Элайза Тернуолд. Разведенная. Комната была просторная, удобная, с видом на залив. На обоих его мысах – Восточном и Западном – зажглись голубоватые огни маяков. – Прекрасное место, – сказал Герцог. – Распаковывайтесь. Устраивайтесь. Не торопитесь уезжать. Вы были хорошим другом Либби в трудную минуту, я знаю. Она говорила, как вы уберегли ее от этого бешеного Эриксона. Он ведь пытался задушить бедную крошку. Кроме вас, ей не к кому было кинуться. – Вообще говоря, Эриксону тоже не к кому было кинуться, кроме нее. – Ну и что? – Сисслер говорил, отвернув морщинистое лицо ровно настолько, чтобы хитрые его глазки видели Герцога в полной мере. – Вы ее защитили. Для меня это главное. И не только потому, что я люблю крошку, а еще потому, что очень много развелось всяких гадов. У вас, я вижу, неприятности. Места себе не находите. Значит, у вас есть душа, Мозес. – Он помотал головой, прижимая к губам прокуренные пальцы с сигаретой, и загудел дальше: – И ведь не выбросишь ее на помойку, стерву! Страшно она мешает, душа. Мозес глухо ответил: – А я так не уверен, что она у меня еще есть. – Куда она денется? М‑да, – вывернув кисть, он поймал золотым циферблатом гаснущий свет. – У вас есть время передохнуть. Он ушел, и Мозес прилег на постель – хороший матрас, чистое стеганое одеяло. |
