– А кем же я буду тогда? – улыбнулся Остерман.

– Вы – канцлером, а я – герцогом и первым человеком в империи. Вся власть России сосредоточится в моих руках. Черт возьми! Я покажу этим варварам, как надо жить! – повторил он свою любимую фразу.

Долго сидел в глубоком раздумье Остерман. Какая-то тревожная мысль проносилась по его лицу. Наконец он сказал:

– А знаете, Бирон, вы с вашим кудесником, пожалуй, правы…

– Ага! И вы, Остерман, приходите к этому выводу? – фамильярно хлопнул «конюх» по плечу знаменитого государственного человека.

Того покоробило, но он стерпел.

– Да! – спокойно произнес Остерман.  – Уже давно Верховный совет – в лице голицинско-долгоруковской партии и многих иных – мечтает об ограничении царской власти. Что ж! Если император действительно умрет, им не найти более удобного преемника, чем Анна…  – Остерман оживился. С довольством потирая руки, он стал засыпать Бирона вопросами:  – А как она себя чувствует?

– Отвратительно!.. На нее опять напала хандра. Чрезвычайно хорошо, что событие приближается с головокружительной быстротой. Знаете ли вы, Остерман, что она сказала мне на прощание перед моим отъездом в Москву? «Если вы обманули меня, если я осуждена влачить в Митаве эти постылые, унылые дни – я руки наложу на себя». А? Хорошо?

– Хорошо!..  – усмехнулся Остерман.

– Я ответил ей: я еду в Москву, а скоро и вы поедете в Москву, а оттуда – в Петербург.

– О Бестужеве она скучает?

– Нет. Но, вообще, Анна Ивановна как-то сразу опустилась… Только кое-когда она чувствует прилив энергии. Клянусь вам, Остерман, она будет в наших руках! – Бирон подошел к Остерману и тихо прошептал ему: – Я хотел бы видеть императора. Устройте мне это!

– Зачем? – спросил Остерман.

– Чтобы увидеть на его челе signum mortis, Джиолотти научил меня, как распознавать это.

Беседа шла до утра. Бирон остался ночевать у Остермана.

II

Забавы юного «цезаря»

Несмотря на ранний утренний час, в великолепной спальне четырнадцатилетнего императора Петра II царила не тишина, а наоборот, большая «шумиха».

Император был еще не одет, а находился в одном белье. Он вскочил с кровати, потому что его юная голова нестерпимо болела, а болела она потому, что накануне его напоил чуть не до бесчувствия князь Иван Долгорукий.

– Иван… Ваня… худо мне что-то!..  – подошел Петр Алексеевич к Долгорукому, храпевшему на двух вместе составленных креслах.

Тот мигом очнулся.

– Что с тоб… что с вами, ваше величество?…  – хрипло спросил он, протирая глаза и слегка пошатываясь.

Это был высокий, стройный молодой человек, на лице которого, однако, непрерывные кутежи успели уже наложить свою отвратительную печать.

Юный император казался старше своих лет. Его нельзя было назвать ни красивым, ни уродом: так, что-то среднее, но глубоко безличное, обыденное.

– Силушки нет, как трещит голова, Ваня! – жалобно произнес Петр Алексеевич.

– Ничего, государь, это мы сейчас вылечим,  – тряхнул головой наперсник юного императора, хотя тоже чувствовал себя отвратительно.

– И зачем это ты мне так много вина наливал вчера!..  – с легкой досадой попенял император.

– А не пить, государь, вы не могли: кто же из смиренных рабов дерзнет прикоснуться к вину, раз сам августейший цезарь не изволит прикасаться к кубкам? – улыбнулся наглой улыбкой князь Иван Долгорукий.