Этим «августейшим цезарем» он постоянно потчевал своего юного повелителя. Он знал, что это страшно льстит самолюбию венценосного отрока, фантазия которого при этих словах всегда распалялась.

«Я – могущественный монарх, я – сам цезарь!» – проносилось тогда в голове Петра II.

Так было и на этот раз. Петр Алексеевич гордо выпрямился всей своей еще не сформировавшейся фигурой и, облачаясь в платье, уже весело, дрогнувшим голосом спросил:

– А чем же ты будешь лечить твоего августейшего цезаря, князь Иван?

– Сначала доброй чаркой мальвазии, а потом – свежим воздухом, государь. Не улыбается ли вам мысль поехать за Преображенское, слегка поохотиться?

– Идет! Идет! – весело произнес император.

Он захлопал в ладоши. Четырнадцать с небольшим лет сказались в «могущественном повелителе всея России». Петр Алексеевич, как ребенок, как мальчик, радовался предстоящему удовольствию.

Иван Долгорукий куда-то исчез отдавать приказания по поводу сборов на охоту.

Император спешно доканчивал свое «облачение»: поверх охотничьей куртки он надел голубую Андреевскую ленту.

– Ваше величество… не извольте беспокоиться!..  – подобострастно лепетал тучный личный обер-камердинер государя.  – Позвольте мне поправить…

– Не надо! – топнул ногой Петр Алексеевич.  – Неужели ты думаешь, что я не сумею сам сделать это?…

Иван Долгорукий, подходя к спальне императора с хрустальным графином, наполненным старым венгерским вином, столкнулся у дверей с Остерманом.

– Не ожидал столь рано видеть вас! – насмешливо проговорил Долгорукий.

– Помилуйте, что за рано, раз вы собираетесь уже завтракать! – ответил Остерман со своей знаменитой тонкой улыбкой, указывая на графин с вином.

Долгорукий покраснел от злости и несвязно произнес:

– Государю что-то нездоровится, он жалуется на лихорадку.

– Немудрено. В такие морозы его величество слишком много времени проводит на открытом воздухе,  – продолжал Остерман.  – Его величество встал?

– Да.

– Уж не опять ли сборы на охоту?

– Вы угадали,  – насмешливо произнес Долгорукий.

– В таком случае я могу доставить императору маленькое удовольствие,  – сказал Остерман, вынимая табакерку.

– Какое?

– Беседу с замечательным знатоком лошадей, собак, охоты.

– Кто он такой? – быстро спросил Долгорукий.

Нотка ревности и страха за то, что может явиться кто-то иной, который, чего доброго, «завладеет» государем, послышалась в голосе Ивана Долгорукого.

А Остерман спокойно ответил:

– Это – Бирон, обер-камергер двора ее высочества Анны Ивановны.

– Бирон? Я что-то слыхал… Что же этот лошадник делает при дворе Ивановны? Объезжает ее кобыл?

Остерман не успел ответить, так как из покоев императора послышался еще не сформировавшийся голос Петра Алексеевича:

– Ваня, скоро ты? Что ты там копаешься!

Остерман, имевший право входа без доклада, последовал за Долгоруким.

– А это – вы? – несколько удивленно и с худо скрытым неудовольствием спросил император-отрок.  – Что это вам пришла за фантазия столь рано беспокоить себя?

– Зная, ваше величество, сколь вы любите лошадей и собак, я решил испросить ваше разрешение на представление вам замечательного знатока этого дела.

– А-а! – оживленно воскликнул Петр.  – В самом деле? Кто он?

Остерман назвал.