– Ай! – закричала та в испуге, отшатываясь от баронессы, и ее лицо вмиг побледнело, а глаза широко раскрылись. И тотчас же она, смятенная, понурая вышла из комнаты умиравшей.

– Кровь! Опять кровь! – вырвалось у нее.

* * *

Вечером Анну Иоанновну стало неудержимо клонить ко сну. Однако только что она прилегла и стала забываться тревожным сном (ее в последнее время мучила бессонница), как вдруг дверь ее спальни порывисто распахнулась.

Анна Иоанновна вскочила в испуге и крикнула:

– Кто это? Кто здесь?

– Верноподданный вашего императорского величества! – прозвучал голос.

Герцогиня схватилась за сердце и вся затрепетала:

«Господи! Что это? Да ведь это – голос моего Эрнста!»

– Эрнст! Дорогой! Это – ты?! – крикнула она, а затем, вглядевшись в вошедшего, она при свете фонаря различила фигуру своего фаворита и порывисто бросилась к нему.

Бирон отшатнулся с каким-то чисто актерским пафосом и громко произнес:

– Ни с места, ваше величество!

Анна Иоанновна всплеснула руками:

– Да ты что, Эрнст? Рехнулся в Москве, что ли? Какое «величество»?

– Нет. Я не сошел с ума, хотя от радости за вас это было бы и неудивительно. Я… я привез вам корону, императорскую российскую корону!

У герцогини вдруг задрожали ноги.

– Что ты говоришь? – пролепетала она.  – Так ли я слышу? Ты привез мне корону императрицы?

Бирон опустился на одно колено перед герцогиней и ответил:

– Да, ваше величество. Если это еще официально не случилось, то это случится завтра-послезавтра. Избрание вас в императрицы решено; дело остается за вашим согласием, за вашей подписью.

Анна Иоанновна бессильно опустилась в кресло; кровь бросилась ей в голову.

– Правда? – прошептала она.

– Правда, Анна! – тихо промолвил Бирон, после чего встал с колен и подошел к ней.  – Сейчас я вам все расскажу, а пока… пока скажите мне: будет ли российская императрица так же верно и тепло любить скромного Эрнста Бирона, как любила его герцогиня Курляндская?…

– Эрнст! И ты сомневаешься? – воскликнула Анна Иоанновна.

И тогда Бирон все поведал обезумевшей от радости герцогине, а та слушала его, словно завороженная какой-то волшебной сказкой.

– И сам Остерман? – наконец спросила она.

– Вот его письмо к тебе, Анна.

* * *

Спальная герцогини Курляндской тонула в полумраке.

Тут, в этом алькове венценосной женщины, все титулы, звания, ранги уступили место одному лишь могучему чувству – чувству любви стареющей женщины к еще молодому мужчине.

Бирон ходил по спальне будущей императрицы. Вдруг тихий стон донесся до его слуха. Он остановился как вкопанный и прошептал:

– Господи, кто это стонет?

Он стал прислушиваться.

А стоны все усиливались и усиливались.

– А-ах! Ой!..  – проносилось по опочивальне Анны Иоанновны скорбное, за душу хватающее стенание.

Волосы встали дыбом у Бирона. Он подошел к Анне Иоанновне и, толкнув ее, спросил:

– Что это? Что это у тебя?…

– Что ты, Эрнст?…  – недоумевающе спросила она.

– Я спрашиваю тебя, кто это стонет так ужасно рядом с твоей спальней?

– Ветер в печах! – раздраженно вырвалось у Анны Иоанновны.  – О, скоро ли я вырвусь из этого постылого замка!

Но вдруг она вспомнила о Клюгенау и поспешила пойти к ней.