– Я… я сейчас пошлю письмо Анне Иоанновне! – продолжал неистовствовать Ягужинский.  – Как вы думаете: ведь надо предупредить ее?

– Это не мешает,  – серьезно ответил Остерман.

– Отлично! Позвольте мне здесь, на вашем столе, написать письмо будущей монархине.

– Пожалуйста.

Ягужинский стал быстро, нервно писать:

«Ваше Высочество! Император скончался. Есть полная надежда, что преемницей его станете Вы. Но всесильная партия Голицыных желает с тем выбрать Вас, чтобы власть Вашу царскую ограничить, а себе ее в руки забрать. Но не унывайте, Ваше Высочество, поелику многих имеете Вы преданных себе! Мы повернем дело иначе и возвратим Вам все, что от нас попытаются скрасть. Ваш покорный, нижайший слуга Ягужинский».

– Так будет хорошо? – спросил он Остермана.

– Отлично. Но торопитесь скорее отправить гонца к ее высочеству,  – ответил Остерман.

– Почему надо торопиться?

– Потому что нет сомнения в том, что они поспешат отрезать Москву от Митавы, дабы держать Анну Иоанновну в полнейшем неведении того, что здесь происходит.

– Вы правы, как и всегда, дорогой господин Остерман! – взволнованно воскликнул Ягужинский.

Лишь только закрылась дверь за ним, как из-за портьеры вышел Бирон и изумленно спросил:

– Неужели Москва, действительно, отрезана от Митавы?

– Безусловно! Я уже получил донесение об этом. Получит ли Анна Иоанновна пылкое послание этого пламенного монархиста,  – и для нее, и для нас это неважно. Но важно и необходимо, чтобы от нас-то она получила инструкции. Поэтому вслед за гонцом Ягужинского должен мчаться наш.

– Кто же поедет?

– Вы.

– Я? – удивленно воскликнул Бирон.  – А как же здесь?

– Вам делать теперь здесь нечего, ваше место около Анны Иоанновны. Вы все слышали, все знаете. Объясните, растолкуйте ей политическое значение настоящего острого момента,  – спокойно сказал Остерман.  – От меня передайте ей вот эту записку.

Остерман написал:

«Доверьтесь мне, Ваше Высочество. Принимайте все условия, сколь бы они ни были унизительны. Остерман».

– Вот, Бирон,  – сказал он, подавая «конюху» письмо.  – Я надеюсь, что Анна Иоанновна поверит мне. До сих пор Остерман еще никогда не бросал своих слов на ветер.

Бирон взял и поцеловал записку, после чего воскликнул:

– Остерман, только теперь я вполне уверен, что Анна сделается императрицей! Раз вы написали это – все кончено. Но как же я прорвусь сквозь кордоны застав?

– А вот как…  – И Остерман стал подробно посвящать Бирона в свой хитроумный план.

VIII

«Заколдованный сон»

Страшная снежная буря при двадцатипятиградусном морозе злобно выла и ревела над Москвой. Это была такая ледяная завируха, какой Первопрестольная и не помнила. Суеверным москвичам в завывании ветра чудилось похоронное пение по скончавшемся от «черной смерти» императоре.

Было около часа ночи, когда к заставе, охраняемой часовыми с ружьями, подъехала крытая повозка-сани.

– Стой! – послышался сквозь завывание ветра грозный окрик часового.  – Кто едет?

Кибитка покорно остановилась перед сверкнувшим штыком, и не торопясь, спокойно вышел человек, закутанный в огромную меховую шубу.

– Ты – часовой? – спросил он ломаным языком.

– Да, часовой,  – довольно грубо ответил страж.

– Где твое начальство? Где господин сержант? – резко спросил проезжающий.