И Ягужинский впился пытливым взором в лицо великого дипломата.

Остерман вынул цветной шелковый платок и, высморкавшись, произнес:

– Слава богу, теперь насморку легче, любезный господин Ягужинский. Да, я отвечу вам: они не желают, чтобы продолжалось так, как шло прежде. А поэтому необходимо выбрать Анну Иоанновну.

– С ограничением? – вскочил, как ужаленный, Ягужинский.

– С самым суровым, добавьте. Пусть они свяжут ее по рукам и по ногам своими «конъюнктурами» и «кондициями». Пусть! И я вам советую не противиться этому.

– Как? – вскочил с кресла Ягужинский.  – Это что же: из огня попасть в полымя?

Остерман, пожав плечами, возразил:

– Вы ошибаетесь. Это значит раз навсегда отделаться от них.

– Как так?

– Очень просто. Ограниченное самодержавие – еще непонятная для русских, для России штука. Когда это совершится, когда императрицу почти насильно свяжут ограничительной грамотой,  – вот тогда только наступит время вашего активного вмешательства в расстройство планов Дмитрия Голицына и его присных. Вы поняли меня?

Ягужинский отрицательно покачал головой.

– Очень уж вы мудрено, господа дипломаты, объясняетесь! – с досадой вырвалось у него.

– А между тем нет ничего более легкого, как понять эту премудрость. Вы лично ничего не имеете против избрания императрицей Анны Иоанновны?

– Ровно ничего.

– Так вот вы и не мешайте, чтобы ее выбрали…

– А дальше-то что будет? – затопал ногами пылкий Ягужинский.

– Понюхайте, это успокаивает нервы,  – с тонкой усмешкой опять протянул Остерман табакерку.  – Вы спрашиваете, что тогда будет? Да то самое, чего вы добиваетесь: абсолютное самодержавие, которое сосредоточится в руках Анны Иоанновны. Я вижу опять облако изумления на вашем лице? Как же вы, Ягужинский, не понимаете? Ведь императрицу с ограниченной властью, вернее – совсем безвластную, выберут… кто? – одни «верховники», в числе коих состою и я. Прекрасно! Но, скажите, разве вся Россия состоит только из членов Верховного тайного совета? А о народе, о духовенстве, о «шляхетстве» – дворянстве – и, главное, о войске вы забыли? Задавались ли вы вопросом: как они взглянут на действия «верховников»?…

Теперь Ягужинский начал кое-что понимать. Он сел против Остермана и, не спуская взора с его лица, произнес:

– Так, так! Как будто я начинаю понимать вас!

– Давно бы пора! Итак, императрицу ограничили. Тогда вы и другие обращаетесь ко всем сословиям России и, повторяю, главное – к войску: «Братцы, караул! Смотрите, православные, что поделали с нашей царицей эти жадные, корыстолюбивые бояре-князья! Они, дав ей корону, лишили ее власти, исконного самодержавия. Неужели вам любо, чтобы вами правили они, а не помазанница Божия – государыня? Ведь они только о своем кармане будут думать, тогда как самодержавная императрица – наша матушка, настоящая печальница о всей православной Руси». И, когда вы скажете это всей России – все «ограничения» падут сами собой.

Ягужинский вскочил и заорал громовым голосом:

– Ура! Теперь я понимаю ваш гениальный план, Остерман! Вы – самый умный, самый великий человек!

И, не будучи в силах сдержать свой восторг, Ягужинский сжал Остермана в своих медвежьих объятиях.

– Ох! – простонал великий дипломат.  – Честное слово, мой друг, вы рискуете потерять во мне мудрого советника, так как задушите меня! Фу-у! Пустите.