Два других отделения французский офицер двинул в лес, надеясь быстро обойти препятствие. Но, он не учел, что в том месте за елками находился бурелом, через который лошади не могли перепрыгнуть, как они не могли до этого перепрыгивать через засеку. Более того, на краю леса, скрытая за разлапистыми елями, сидела засада из тех двух десятков драгун, которым не досталось более или менее выносливых лошадей, не растерявших силы в дороге и хоть как-то пригодных для ратных дел. И все драгуны, сидящие в засаде, держали в руках заряженное оружие. Кто-то пистолет, а кто-то и ружье.

Потому французским гусарам, напоровшимся на наших драгун возле бурелома, не поздоровилось. Ведь расстояние, с которого пешие драгуны дали залп по вражеским всадникам, пытавшимся въехать в лес, не позволяло сильно промахиваться. И шеф эскадрона, сразу потеряв от пуль человек восемь, вынужден был отступить, снова выскочив из леса на открытое место перед дровяными телегами. А там уже наши пехотинцы, развернувшись, изготовились к стрельбе. Дав залп, они постреляли тех гусар, которые спешились и пытались сдвинуть фургоны, набитые дровами, да еще и попали в некоторых всадников, оставшихся рядом с шефом эскадрона.

Потеряв половину своего авангарда и убедившись, что вперед к центру нашего лагеря сходу не пробиться, командир французских кавалеристов не придумал ничего лучше, чем дать команду взводному трубачу играть отступление. Вот только, отступать уполовиненному первому взводу было уже некуда, поскольку за их спинами как раз в этот момент кипела битва. Там тридцать русских драгун, словно чудо-богатыри, бились против шестидесяти наполеоновских гусар. И мы не могли им помочь.

— Живей, братцы! Становись! Заряжай! Ружья к щеке! Целься лучше! — продолжали выкрикивать команды наши пехотные унтеры.

Прозвучал очередной залп, и пули опять полетели в сторону первого взвода вражеских кавалеристов. Хотя несколько всадников и сползли с лошадей, но процент попаданий оставался по-прежнему небольшим. А шеф эскадрона, в которого старались попасть многие стрелки-семеновцы, до сих пор оставался невредимым. В своей огромной медвежьей шапке с красным султаном этот чернобровый усач возвышался над другими гусарами, словно заговоренный, даже не пригибаясь во время выстрелов, а лишь властно отдавая команды, жестикулируя блестящей саблей.

Между тем, пороховой дым быстро заволакивал место сражения. И я не мог точно видеть, что же там происходит с драгунами. От конной свалки до меня доносились лишь отдельные пистолетные выстрелы, звон сабель, ржание коней, вопли раненых, ругательства на французском языке и русский мат. Тут кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидел Федора Дорохова, которого придерживал в резерве вместе с его разведчиками.

— Мне кажется, ротмистр, что самое время и нам присоединиться к сражению. Надо помочь драгунам, иначе их всех перебьют, — сказал поручик.

И Федор, разумеется, был прав. Я и сам понимал, что необходимо немедленно организовать помощь нашим храбрецам. Только не очень понятно мне было, как это осуществить в сложившейся боевой обстановке. Или все-таки использовать самый последний резерв? Прикинув, что иного решения нет, я сказал Дорохову:

— Возьмите своих разведчиков и отделение всадников моего денщика Коротаева. Я тоже поеду в атаку вместе с вами.

Наверное, это казалось глупой бравадой с моей стороны, поскольку, в случае неудачи, наш отряд мог остаться без командира. Но, в моем участии в предстоящей вылазке за периметр лагеря, действительно, назрела насущная необходимость. Ведь только у меня имелся достаточно сильный конь. К тому же, азарт битвы уже обуял меня. Звуки боя и запах крови, смешавшийся с запахом пороха, раззадоривали, и я решился померяться силами с шефом французского эскадрона. В конце концов, мне же, как истинному попаданцу, необходимо самоутверждаться в роли военного лидера!

Когда я вскочил в седло Черныша, Дорохов на своем Гарсоне уже ждал рядом, а вместе с ним подъехали разведчики и Степан Коротаев с бойцами, которых он лично выбрал по моему приказу из драгун.