Этого она не помнила, она вообще не помнила, что могла часами по собственной воле ездить верхом. Она помнила только, как терпеть не могла уроков верховой езды, после которых все время болели ноги и руки, а потом еще надо было чистить лошадям копыта, мыть и чесать их, чистить стойла. Возможно ли, чтобы болезнь полностью вычеркнула из памяти ее любовь к лошадям и время, когда она с удовольствием ими занималась?

— Думаю, ты все хорошо спланировала, — продолжал он. — Потому что тебя нигде не могли найти. Никто и представить не мог, что ты сделала в действительности. Думали, что ты потерялась или поехала в горы, а там что-то произошло. А целиком правду так никто и не узнал, потому что, когда мы тебя нашли, ты и сама толком уже ничего не помнила.

— Лихорадка, — сказала Эсмей. Она вспотела, вся спина была мокрой.

— Так говорил твой отец. — Себэстиан и раньше рассказывал это, его голос, словно эхо, повторял ее воспоминания, но она теперь была взрослой и могла читать самые тонкие нюансы слов и выражений. Она сравнила обе версии и поняла, что в голосе Корона прозвучало сомнение.

— Говорил отец?.. — переспросила Эсмей. Она старалась держаться нейтрально и не смотреть ему в глаза. По крайней мере не прямо. Она заметила, как пульсирует вена у него на шее.

— После лихорадки ты все забыла, да и к лучшему это, так говорил он. Не напоминайте ей, повторял твой отец. Ну теперь, думаю, ты знаешь, что многое было не просто кошмаром… Наверное, психоняни докопались до всего этого и помогли тебе во всем разобраться, да?

Она застыла, от ужаса она прямо-таки закипала внутри. Одновременно замерзала и закипала, она так близко подошла к какой-то страшной тайне своего прошлого, что совсем не хотела идти дальше, но и сбежать уже не могла. Она чувствовала, как он смотрит на нее, и знала, что если поднимет глаза, то не сможет скрыть всего ужаса и замешательства. Вместо этого она принялась переставлять тарелочки с хлебом и сладостями, налила чаю, протянула ему изящную чашку с блюдцем, украшенные серебряным узором… Как странно, что руки совсем не дрожат.

— Конечно, я не мог спорить с твоим отцом. Особенно если учесть все обстоятельства.

Учитывая все обстоятельства, Эсмей с радостью свернула бы ему сейчас шею, но она уже знала, что и это не поможет.

— Дело не только в том, что он был моим командиром, но… он еще был и твоим отцом. Ему лучше было знать. Лишь иногда я думал, что, может, ты помнишь что-то из того, что произошло с тобой до лихорадки. Возможно, именно это вызвало в тебе такие перемены…

— Ну да, ведь мама умерла, — с трудом выговорила Эсмей, губы у нее ссохлись, язык распух. — И я так долго проболела…

— Если бы ты была моей дочерью, думаю, я бы тебе рассказал все. Я видел, как помогает стажерам возможность выговориться и обсудить все после неудач.

— Отец думал иначе, — ответила Эсмей. Во рту совсем пересохло. Она чувствовала, как мозг в голове растрескивается, словно пересохшая земля. Как бы ей самой не попасться в эти трещины-расселины.

— Да. Ну что ж, в общем-то я рад, что в конце концов тебе удалось с этим справиться. И должно быть, трудно же тебе было с этим капитаном-предателем…— Вдруг голос его стал резким. — Эсмайя! Что случилось? Извини меня, я совсем не хотел…

— Ты меня обяжешь, если расскажешь мне, что произошло, все с самого начала, как ты это помнишь, — еле выдавила из себя Эсмей. Голос ее огрубел, казалось, что пыль во рту спрессовывается в блоки глины, прочные, как скалы. — Помни, что все, что я знаю, — это мои собственные разрозненные воспоминания.