Все, что она помнит, — это сильный толчок, от которого вагон накренился. Поезд ехал медленно, ее зажало между толстухой с плачущим младенцем и костлявым мальчиком постарше, который все время норовил ткнуть ее в бок. От толчка вагон покачнулся, но не упал. Другим вагонам повезло меньше. Она помнит, как спрыгнула со ступеньки, очень высокой для нее тогда, и пошла за толстухой с младенцем только лишь потому, что та была матерью. Костлявый мальчик ткнул ее напоследок в бок и пошел за кем-то другим. Перепуганные люди толпами бежали прочь от поезда, прочь от дыма пожарища и воплей, доносившихся со стороны передних вагонов.

Она не понимала, куда идет, забыла обо всем на какое-то время. Она шла за женщиной с младенцем… А та шла вслед за другими… А потом она совсем выдохлась и остановилась.

— Там была небольшая деревушка. Местные жители называли ее Перекресток Грира, — продолжал свой рассказ Корон. — Совсем недалеко от железной дороги, там, где судоходный канал поворачивает в сторону. Должно быть, ты дошла туда вместе с другими людьми, спасшимися после катастрофы.

— И тогда там появились повстанцы, — вставила Эсмей.

— Туда пришла война. — Корон помедлил. Она слышала, как он прихлебывает чай. Эсмей подняла глаза и встретилась с его взглядом, но огонька в глазах Корона теперь не было. — Там были не только повстанцы, ты должна это хорошо знать.

«Я должна?» — подумала она.

— Там-то мятежники и поняли, что их ведут прямиком в ловушку. Можешь что угодно говорить про Чиа Валантоса, но он неплохо разбирался в тактике.

Эсмей что-то пробурчала, это выражало ее согласие.

— Возможно, у него были хорошие разведчики, не знаю. В любом случае шли они по старой дороге, потому что имели тяжелые машины, и им просто необходимо было пройти сквозь деревню, чтобы подойти к мосту. Они ровняли все с землей, ведь люди, жившие там, никогда их не поддерживали. Думаю, они решили, что люди с поезда каким-то образом связаны с верными сторонниками государственной власти…

На нее нахлынули воспоминания, они просто вырвались наружу. Она почувствовала, как меняется выражение ее лица, и изо всех сил постаралась сдержаться. Но вот она уже чувствовала боль в ногах после стольких часов езды в поезде, после катастрофы и того прыжка со ступеньки… Женщина, хотя на руках у нее и был младенец, была взрослой и могла идти быстрее. Она же отстала, и когда добралась до деревни, деревни уже и не было. Крыши рухнули, остатки стен обвалились. Везде стоял дым, на улицах валялись камни и булыжники, мусор, обломки деревьев, груды старой одежды. Стоял страшный крик, она ничего не могла разобрать, но была сильно напугана. Все было слишком громко, голоса звучали сердито и мешались в ее мозгу с голосом отца, когда он за что-то ругал ее. Ей не следовало быть рядом с этим шумом, независимо от его источника.

Едкий дым разъедал глаза. Не видя, куда идет, она споткнулась о груду старых вещей и даже не сразу поняла, что это на самом деле человек. Труп, поправилась тут же взрослая Эсмей. Но тогда она была еще ребенком и подумала — зачем это кто-то заснул в таком неподходящем месте, а ведь это взрослая женщина, и она, девочка, трясла и трясла тяжелую ватную руку, пыталась разбудить ее, чтобы та проснулась и шла. Маленькая Эсмей никогда раньше не видела смерти, по крайней мере человеческой: ее не пустили взглянуть на мать, боясь, что она может заразиться, и поэтому она долго не могла понять, отчего это женщина не возьмет ее на руки, не успокоит ее и не пообещает, что все будет в порядке.

Она огляделась, щурясь от едкого дыма, и увидела еще груды старой одежды, еще людей, мертвых… и умирающих, и теперь она поняла, откуда эти крики.