Успокоившись, он старался понять, что выдало его? Кто выдал его?

Он посылал письма и царю и Артабазу. Но посланцы, с которыми он отправлял эти письма, не могли свидетельствовать против него, потому что ни один из них не вернулся и не мог вернуться – Павсаний в каждом письме просил персов не оставлять его посланца в живых. Значит, свидетелей не было.

Тогда что же? Одни подозрения? О, это ему не страшно. Только надо потребовать открытого суда, а он, спартанец, герой Платеи, имеет на это право!

Старые эфоры между тем были в смущении. Не один час провели они, заседая и обсуждая это трудное дело: как поступить с Павсанием?

– Нам известно, что он переписывается с персидским сатрапом Артабазом. Разве этого мало, чтобы осудить?

– Но у нас нет этих писем.

– Павсаний собирал по городам таких же изменников, как он, и платил им персидским золотом.

– Где те люди, которые получили это золото?

– Но он старался поднять восстание среди илотов. Что еще нужно?

– Илоты, которые донесли на него, могли обмануть нас.

Снова молчали, снова думали, подчиняясь твердому спартанскому правилу: без неопровержимых улик нельзя принимать относительно спартанца какую-либо чрезвычайную меру и выносить непродуманное решение, которое может оказаться несправедливым.

По требованию Павсания устроили открытый суд. Предъявили обвинения: подражает обычаям персов; есть подозрение, что не хочет подчиняться законам Спарты; говорят, что обещал илотам свободу, если они будут поддерживать его… Что же еще? А вот что: когда в честь победы при Платеях поставили в Дельфах треножник, Павсаний без разрешения государства сделал надпись, прославляющую его:

Эллинов вождь и начальник Павсаний в честь Аполлона владыки…

Но это уже давно известно и два раза за один и тот же проступок не судят!

Павсаний не был похож на преступника, которого подвергли суду. Он стоял, подняв голову, в позе незаслуженно оскорбленного человека. Его глаза грозили эфорам и. всем, кто пытался обвинить его.

– Я не виноват ни в одном из преступлений, в которых вы хотите меня обвинить. Но если обвиняете, то доказывайте свои обвинения.

И уже трудно было понять, его судят или он судит. Все, кто пытались обличить его, чувствовали его невысказанную угрозу:

«Я припомню вам вашу вражду. Вы еще горько пожалеете о том, что выступили против меня сегодня!..»

Эфоры, не сомневаясь, что Павсаний повинен в государственной измене, оказались бессильными перед ним: они ни в чем не могли уличить его!

Старый, с пожелтевшей бородой эфор еще раз обратился к судьям и свидетелям:

– Можете ли предъявить новое доказательство вины Павсания?

Все молчали. Павсаний, успокаиваясь, с насмешкой поглядывал на эфоров, он видел, что дело его выиграно.

– Никто не может предъявить новое доказательство вины Павсания? – снова усталым голосом повторил эфор.

– Нет… Никто…

Вдруг какой-то человек в запыленном плаще быстро вошел, вернее, ворвался в зал суда.

– Я могу! – крикнул он.

Павсаний побелел. Он узнал одного из своих посланцев к персам, аргильца, которому он вполне доверял. Аргилец жив, он вернулся, персы выпустили его. Но не будет же он выдавать Павсания. А если и захочет выдать, кто поверит ему? Ведь доказать то и он ничего не сможет!

Об этом же самом подумали и эфоры. Когда аргилец заявил, что может уличить Павсания, эфоры прервали суд.

– Павсаний, сын Клеомброта, ты свободен. Человека, который бы доказал твою вину, не нашлось.

Они отпустили Павсания. Но аргильца задержали.