Глаза Брута подметили каждую черточку в облике этой женщины, и он почувствовал боль в груди — в лице ее угадывалось его отражение.

— Ты меня не знаешь, — ровным голосом произнес он.

— Да что ты говоришь? — с издевкой заметила Сервилия, подходя ближе. — Ты ворвался в мой дом, размахиваешь оружием… Тебя следует высечь, и не надейся, что столь жалкий чин спасет от наказания.

Брут подумал, что она прекрасно выглядит. Такое смелое поведение у женщин он видел только раз, в храме Весты. Девственные весталки вели себя совершенно свободно, а по отношению к мужчинам даже вызывающе. Они знали, что смерть грозит любому наглецу, который осмелится хотя бы прикоснуться к их одежде.

Брут смотрел на мать и сознавал, что в нем просыпаются отнюдь не сыновние чувства. Кровь прилила к щекам; Сервилия заметила это и понимающе улыбнулась, показав ослепительно белые зубы.

— Я думал, ты выглядишь старше, — пробормотал Брут.

В глазах женщины появилось раздражение.

— Я выгляжу на свои годы. Ты все еще не сказал, как тебя зовут.

Брут спрятал меч в ножны. Еще вчера он мечтал прийти к матери и назвать себя, увидеть ее растерянность, расширенные от потрясения глаза, беспомощно обвисшие руки. Ему хотелось, чтобы мать восхитилась его достижениями, ростом, силой и красотой. Все это бессмысленно. Он оказался хотя и в роскошном, но публичном доме. И его мать — шлюха. Некогда Брут краем уха слышал, как об этом говорил отец Юлия. Выходит, правда… Что ж, теперь ему безразлично, что она подумает о сыне.

— Меня зовут Марк. Я твой сын, — сказал он, пожав плечами.

Женщина замерла и стала похожа на одну из статуй, которые Брут видел в зале. Несколько долгих мгновений мать и сын смотрели друг на друга. Потом глаза Сервилии наполнились слезами, она швырнула лук на пол, повернулась, пробежала по коридору и с такой силой захлопнула за собой дверь, что стены задрожали.

Охранники, открыв рот, смотрели на Брута.

— Это правда, господин? — спросил старший. Брут кивнул, и охранник покачал головой. — Мы не знали.

— Я же вам не говорил. Слушай, я сейчас уйду. Никто не выстрелит мне в спину?

— Нет. Здесь всего двое стражей — я и этот парень. Обычно ей не требуется защита.

Брут повернулся, собираясь уйти, и охранник заговорил снова:

— Сулла вычеркнул наш легион из списков сената. Нам пришлось соглашаться на любую работу.

Посмотрев на него, молодой центурион сказал:

— Я теперь знаю, где вас найти. Если вы мне понадобитесь, за вами придут.

Отставной солдат протянул руку, и Брут пожал ее так, как это делают легионеры.

Покидая особняк, он снова прошел через залу с бассейном и обрадовался, увидев, что она пуста. Брут задержался, чтобы забрать шлем и плеснуть воды на лицо и шею. Но это почти не помогло — на душе было гадко, отчаянно хотелось побыть в одиночестве и обдумать все, что случилось с ним в доме матери. Мысль о том, что придется пройти через переполненный народом город, раздражала его, но надо было отправляться в поместье. Другого дома у Брута не было.

У ворот его догнала рабыня. Услышав быстрые шаги бегущего человека, он положил ладонь на рукоять меча и, повернувшись, увидел молодую невольницу. Тяжело дыша, она стояла перед центурионом, а Брут равнодушно наблюдал, как вздымается ее упругая грудь. Еще одна красотка.