Сверкнув лезвием, топор описал дугу и с треском расколол бревно надвое. Парень клацнул зубами от неожиданной боли и спрятал ладони под мышками.

Рений опустился на пенек возле парня, оставив топор на земле. Протянув руку, осторожно взял ладонь юноши и осмотрел ее. Щеки юноши порозовели от облегчения, а Рений, убедившись, что ран на ладонях нет, улыбнулся и весело взъерошил волосы на голове мальчишки.

— Не соскользнул, — пролепетал тот.

— Он и не мог соскользнуть, если ты о топоре, — улыбаясь, заметил Рений. — Ты вел себя храбро. Полагаю, это стоит чаши горячего вина.

При этих словах раб просиял, забыв об ушибленных ладонях.

Мужчины посмотрели друг другу в глаза, вспоминая о былом и радуясь за парня, с честью прошедшего испытание, потом взялись за тележку и начали спускаться с холма к поместью.

— К тому времени, когда вернется Юлий, Перворожденный должен стать самим собой, — сказал Брут у самых ворот поместья.

Юлий и Гадитик, стоя на крутом склоне горы, внимательно разглядывали сквозь листву кустарника крошечное судно, стоявшее на якоре далеко внизу, в тихой естественной гавани в центре острова. Они проголодались и страшно хотели пить, но мех с водой давно опустел, а римляне решили не возвращаться, пока не стемнеет.

Потребовалось гораздо больше времени, чем они ожидали, чтобы взобраться по склону почти к самой вершине. Всякий раз, когда казалось, что она уже близка, перед ними вырастал новый подъем, а рассвет заставил их прекратить восхождение и затаиться в кустарнике. Пока римляне не заметили корабль, Юлия неотступно преследовала мысль: а не солгал ли капитан пиратского судна, чтобы спасти свою шкуру? В течение всего долгого плавания к острову тот сидел за веслом, прикованный к скамье собственного корабля. Похоже было, что он спокоен и считает, что купил жизнь за сведения о зимней стоянке Цельса.

Куском древесного угля Юлий зарисовал на пергаменте все, что увидел в гавани, дабы по возвращении показать набросок товарищам.

Гадитик молча наблюдал за ним, и лицо его мрачнело.

— Это невозможно… Нет никаких шансов, — пробормотал центурион, еще раз посмотрев вниз сквозь кустарник.

Юлий перестал рисовать, поднялся на колени и тоже посмотрел на гавань. Доспехов они не надели, чтобы не выдать себя блеском металла и не затруднять подъем в гору. Снова опустившись на землю, Цезарь закончил набросок, критически рассматривая его.

— Атаковать придется не с корабля, — произнес он, и в голосе прозвучало сожаление.

Целых два месяца, пока они плыли сюда, легионеры упражнялись день и ночь и теперь были готовы к схватке с Цельсом. Юлий мог бы поставить на кон свою последнюю монету, что они способны взять на абордаж корабль пиратов, захватить его очень быстро и с минимальными потерями. Однако сейчас Цезарь смотрел на маленькую гавань меж трех гор и понимал, что первоначальный план атаки никуда не годится.

В самом центре острова располагалась естественная бухта, окруженная тремя древними вулканами. Со своего высокого наблюдательного пункта римляне видели глубокие каналы, проходившие между гор. Откуда бы Цельса ни атаковали, он имел возможность уйти в открытое море по одному из каналов, причем без особой спешки и ничем не рискуя. Будь у Юлия три судна, Цельса можно было закупорить в гавани, как в бутылке. Двух трирем для такой операции явно не хватало.

Он видел, как вокруг корабля резвятся дельфины. Красивое место. Цезарь не отказался бы вернуться сюда, представься такая возможность. Издалека серо-зеленые горы выглядели мрачными и неприветливыми, но теперь, взобравшись высоко по склону, римляне поняли, что остров очень красив. Воздух настолько прозрачен, что отчетливо видны в мельчайших деталях два соседних пика. Поэтому Юлий и Гадитик не смели лишний раз пошевелиться.