– Я расскажу тебе все, что помню. Но не удивляйся, что понять из моих слов ты ничего не сможешь. По-другому все равно не получается…

Василий начал говорить неожиданно тихо. Голос его словно резко потерял всю былую силу и сорвался на хриплый шепот. Степан подался вперед, чтобы не упустить ни единого слова…

Когда ликвидатор замолчал, часы показывали конец смены. Его длинный путаный рассказ завел чекиста в еще более глубокие дебри непонимания. Сложносочиненные конструкции речи ликвидатора не означали ничего конкретного. Суть рассказа то прикрывалась словом, никак с ней не связанным, то скрывалась за следующим, и так до тех пор, пока от изначального смысла не оставался лишь полуистлевший след. В сухом остатке Степан услышал ровно то же самое, что вычитал в рапорте.

– …увидеть все было можно, а вот понять – нет. Смотришь, а мысли против воли твоей брыкаются, на другие вещи перескакивают. Обычные, бытовые. Сколько Сидору пайков за подгон пузыря осталось отдать, цвет гермодвери в родной жилъячейке, вкус концентрата – вот что на уме вертелось, пока мы смотрели. Я все видел, но понять… познать… не смог. Такой вот парадокс.

– Так ваша группа ликвидировала угрозу?

Ликвидатор лишь понуро замотал головой.

– Перекрыли за собой коридор, да пару подсобных переходов. Володька там остался, отстал тогда… Подробнее не расскажу, даже не спрашивай – сам слышал, что из этого выходит. Никто из тех, кто тогда выбрался, не сможет описать ту смену по-человечески. Не получается, и все тут! В башке черная-черная-черная паутина одна. Черная-черная! Кого хочешь спроси. – Ликвидатор перешел на едва внятное бормотание: – Черная. Спроси кого угодно. Ченрая пуатина. Не лопучается ничего.

– Не понял? – переспросил Степан.

– Не получается ничего, говорю. Черная она. Чер-на-я!

Ликвидатор начал заговариваться. С каждым словом его стало потряхивать и передергивать. Рот содрогался в сильном спазме. Вдруг он вскинулся и посмотрел чекисту прямо в глаза:

– Хочешь покажу? Там черное! Я знаю, где можно пролезть! Там нам бетона не хватило!

Не дожидаясь ответа, Василий вскочил и, сильно шаркая ногами, бросился прочь из ячейки. Драную майку и домашние тапки на нормальную одежду он так и не сменил. Недолго думая, Степан рванул вслед за ликвидатором.

Вскоре они добежали до заброшенного коридора. Один из бетонных барьеров, ведущих в законсервированный блок, был частично разрушен. «Бетона пожалели», – подумал чекист, карабкаясь к зияющему чернотой проему. Он не обратил внимания на ликвидатора, который, опустившись у стены, с дебильной улыбкой начал пачкать бетон измазанными в копоти ладонями.

* * *

«…таким образом, идентифицировав направленную на меня необоснованную агрессию, я незамедлительно предпринял действия, предотвращающие нанесение различных физических повреждений как мне, так и выданной в организационной штатной структуре Чрезвычайного Комитета форме. Приняв решение о направлении моего движения по ранее пройденному маршруту, но в обратном направлении, я разорвал оральный контакт с агрессивно настроенным лицом, лишенным гражданского статуса, и покинул пределы жилищного фонда, подлежащего зачистке и последующей консервации».

Довольный собой, Степан захлопнул папку с рапортом о проведенной им полевой разведке. Дважды сменив в ручке чернила, он кропотливо и аккуратно заполнил все сорок страниц своим каллиграфическим почерком. Пока он писал, в голове его роились разрозненные мысли, не имеющие никакой связи и последовательности.