— С чистой совестью, говоришь? Саша хотел усмехнуться саркастически, но не смог. Мышцы лица все еще отказывались повиноваться. Он и говорил так, словно рот был набит кашей. Невнятно, глухо, едва шевеля рассеченными губами.

— Ага, Саш, с чистой, — на «голубом глазу» ответил Костя. — Кристально. — Он присел, посмотрел на Сашу. — А ты чего стоишь-то? Садись, не стесняйся. Садись. — Саша сел. Спина ныла, и стоять, конечно, было тяжело. — А ты чего это уселся-то? — тут же спросил оперативник. — Тут тебе, друг ситный, не санаторий. — Саша послушно поднялся. — Вот и постой. На пользу пойдет. Саша разлепил запекшиеся губы.

— Я требую отвод, — произнес он. Губы мгновенно потрескались, и на них выступили капельки крови. — Ты — мой знакомый и не можешь объективно вести следствие. Еще я требую адвоката и доктора.

— Ну требуй, требуй, — махнул рукой Костя. — Как закончишь требовать — скажи. А докторов мы тебе предоставим. Скоро и в большом количестве. — Он принялся рыться в вещах, разложенных по столу, не переставая, однако, говорить: — И насчет моей объективности — это ты зря сомневаешься. Необъективное следствие — это когда знакомый тебя выгораживает. А я-то тебя по знакомству сажать буду. Курить хочешь? Ах, да, я и забыл, ты же бросил. Может, попить хочешь или поесть? Так ты скажи, у нас же не бериевские застенки. У нас демократия теперь. Можно просить все, что хочешь. Так что ты проси, а я посижу пока, передохну. Не хочешь, что ли? — спросил он с деланным удивлением после минутного Сашиного молчания. — Значит, отметим в протоколе, что от еды отказался. Зря, Саш. Это, к твоему сведению, нарушение внутреннего режима. Пятнадцать суток ШИЗО. Придется сообщить начальству, когда в «Матроску» тебя повезем. Мол, склонен к нарушению режима. — Костя откинулся на стуле, с любопытством уставился на приятеля. — Я ведь тебя сразу раскусил. Вот когда ты насчет ножа сказал, в Склифе, тут-то я и понял: «Что-то с тобой не так». Больно много ты знаешь. Как носил убийца нож, какой нож. И насчет второго Юрьевича тоже хорошо придумал. Как бишь его… Далуия? Я ведь не поленился, навел справочки. Далуия Леонид Юрьевич по указанному в паспорте адресу не проживал и не проживает. Это ведь ты был, верно? Я так сразу и понял. А уж когда ты убил гражданина Якунина, тут бы и тупой догадался: женщины — твоих рук дело.

— Андрея Якунина? — спросил Саша. — Я его не убивал. Он покончил жизнь самоубийством.

— Нет, друг мой. Самоубийством здесь и не пахнет. Хочешь, расскажу, как все было? Якунин приехал к тебе вечером за книгой. В разговоре он понял, что ты — того. — Костя покрутил пальцем у виска. — Псих. И даже записал в блокнот, очевидно, пока ты отходил. Но ты, Сашук, успел-таки заметить, как он убирал блокнот в карман. Когда Якунин вышел от тебя, ты направился следом, догнал возле парка и удавил, набросив на шею петлю. Потом повесил на брючном ремне, пытаясь создать видимость самоубийства. Скажешь, не так было?

— В кого ты превратился, — прошептал Саша.

— Понятно. Короче, давать чистосердечные показания мы не желаем.

— Я не убивал его.

— Ну да, конечно. Я тебе верю. Кстати, — Костя порылся в стопке, вытащил бумагу. — Вот заключение судебных медиков о том, что Якунин был убит.

— Если его убил я, почему же вы обнаружили записную книжку?

— Так книжку-то нашли эвон где, у тебя на лестничной площадке, в электрораспределительном щитке.