— Я не боюсь тебя, — тихо сказал Саша.

— Да что ты? — Костя засмеялся. — А вчера ты в штаны на…л от большой храбрости, что ли? Боишься, Саш. Боишься. Еще как.

— Не боюсь. И есть еще люди, которые не боятся.

— Ага. Дошло до дела, и мы сразу заговорили о каких-то «людях». Нет таких людей, Сашук. Боятся все.

— Есть.

— Хочешь проверить? — спокойно, без всякой злости, предложил оперативник. — Вот смотри. Я пригласил двоих твоих знакомых. Татьяну и этого… как его… ну, профессора, с которым ты ездил в институт. У нас сейчас демократия, заметь. Можно ничего не бояться, говорить, что думаешь. Так давай поспорим, что оба «сдадут» тебя с потрохами? — Саша молчал. — Что же ты не кричишь о честности и смелости? — «удивился» Костя. — Куда подевался весь твой запал?

— Я все равно не боюсь тебя.

— Ну и хорошо. — Костя достал из стола бумажку. — Смотри, это постановление о твоем освобождении. Вот я его заполнил, так? — Он действительно заполнил постановление. — Даже распишусь. Значит, если хоть один из этих двоих вступится за тебя, считай — повезло. Я снимаю с тебя наручники и отпускаю на все четыре стороны. Но если оба дадут показания против тебя — ты мне подписываешь чистосердечное. Идет?

— Я не стану заключать с тобой никаких соглашений.

— Вон как? Ну гляди. Хозяин — барин. — Костя посмотрел на него с интересом. — Тогда так. Если эти двое тебя «сдадут», я сниму трубочку вот с этого телефончика, — он кивнул на черный аппарат, — позвоню в дежурную часть и вызову одного сержанта. — Костя махнул рукой и засмеялся. — Что это я? Ты же его знаешь. Он вчера тебя охранял. Помнишь? — И засмеялся, увидев, как невольно напрягся Саша. — Вижу, что помнишь. Потом, стало быть, я пойду пообедаю, а он покараулит. А то что-то ты сегодня снова неважно выглядишь. Как бы опять не упал ненароком. Не расшибся бы. Здесь ведь твердых предметов много, не дай Бог, пальцы переломаешь или голову пробьешь. А вот когда я вернусь, ты мне подпишешь не только чистосердечное, но и все прочее, что я тебе дам. Саша сглотнул. Напугал его Костя. Напугал. Тоном своим спокойно-палаческим, равнодушием к чужому страданию, готовностью причинить боль, с легкостью, мимоходом, даже не остановившись. Напугал. Но Саша подумал о том, что ему, точнее, Гилгулу, за все его жизни пришлось пережить столько, столько раз пытались его ломать, что поддаться на угрозы Кости сейчас означало бы скомкать шесть тысяч лет перенесенных страданий и боли и зашвырнуть их в мусорное ведро.

— Не пойму, зачем ты это делаешь, — пробормотал он. — Какая тебе от всего этого польза?

— Говорю же, ты — м…к, Сашук, — засмеялся Костя. — Потрошителя-то поймали всем скопом, а тебя, дурака, я один. И если уж меня за Потрошителя к начальнику отдела представили, то уж за тебя-то я так скакну… Ну и за книгу, естественно. Так сказать, в порядке братской взаимопомощи.

— Значит, из-за книги это все?

— Просто надо быть благодарным. Мне люди добрые глаза раскрыли. Объяснили дураку, почему одни получают все, а другие последний хрен без соли догрызают. Был дурак, стал умный. Понял, что к чему. Надо же людей заботливых отблагодарить как-то.

— Я ничего не подпишу, — сказал решительно Саша.

— А вот ты как был дураком, так дураком и помрешь, — продолжал спокойно Костя.