— Еще бы! — злобно прошипела миссис Фортуна, которая не любила терять публику, — она и сама была актрисой в более молодые годы. — Я помню, что вы довольно долго разговаривали с ней.

— Нам было что вспомнить, — согласился он.

Запах жаркого стал слишком невыносимым для обоняния гостей. Все с возмущением поглядывали в сторону котла. Инспектор Риверс заметил, что констебль Форрест, по лицу которого разлилась мертвенная бледность, держит у носа платок.

— Мне придется выступать в суде? — с интересом вдруг спросил мистер Трифон.

— О, я не смогу этого сделать, — отозвалась Олив. — Я не смогу выступать на публике с речью, ведь я танцовщица, в конце концов.

— Мы еще свяжемся с вами, — обронил инспектор Риверс и поспешил провести к выходу своего помощника.

— Бог ты мой! — воскликнул констебль, после того как его дважды вырвало. — О, прошу прощения, сэр. Не хотел бы я быть актером, если за это так кормят.

Они вдохнули воздух Друри-лейн, по которой ехали экипажи с покачивающимися фонариками и телеги, поднимавшие фонтаны грязи, смешанной с цветной капустой, ракушками от устриц и лошадиным навозом.

Инспектор Риверс нахмурился. Большой дом в Блумсбери и элегантные леди, которых ему довелось встретить, казалось, не могли иметь никакого отношения к заведению миссис Фортуны.

И никакой накидки.

Глава восемнадцатая

В довольно поздний час того же дня, который был напоминанием о происшедшем накануне убийстве их отца, Манон, новоиспеченная графиня Трент, рыдая, мерила шагами роскошные апартаменты в доме на площади Гросвенор. Она была в красивом пеньюаре (очень красивом, предназначавшемся для ее новой прекрасной жизни). Манон была похожа на загнанного зверя, заточенного в клетку, и с ее уст срывались какие-то непонятные слова.

— Он просто уехал, Гвенни! Как только мы получили вчера вечером новость на балу, он сел на лошадь и отправился в Вилшир, сказав, что ему охота пострелять! Он говорил такие жестокие вещи: о том, что его семья никогда не была замешана в подобных скандалах и наш брак можно легко аннулировать.

Она разрыдалась еще сильнее, продолжая ходить по комнате.

— Я не могу этого вынести! Никто не говорил мне, что все будет настолько ужасно, Гвенни. Он пытался делать со мной такое, о чем я не могла бы догадаться ни за что на свете. Мне бы такое не приснилось в самом кошмарном сне. Боль, обида — все это переполняло меня, а он только смеялся. — У нее начиналась истерика, и она лишь хватала воздух ртом. — Никогда не выходи замуж! Никогда! Это такая ловушка!

Гвенлиам не могла ума приложить, как успокоить сестру, пока не появилась их мачеха. Манон сильно изменилась, с тех пор как приехала в Лондон, с тех пор как стала любимицей их дедушки, герцога Ланнефида. Она словно переросла детскую привязанность к Гвенлиам и Моргану, ее волновали только лондонская жизнь и разговоры о развлечениях столичной знати. Ее занимали одни балы и наряды. «Я так люблю ее», — произнесла про себя Гвенлиам; ее преданность сестре не позволила ей высказаться вслух, но она все же не могла не подумать о том, что сестра очень избалованна. Гвенлиам тосковала по отцу, она не могла еще до конца осознать постигшей их утраты. Встреча с матерью привела ее в полное замешательство, однако теперь все отступило на второй план перед истерикой Манон, которая будто сошла с ума. Ее переполняли гнев и злость, а к этому примешивалось… отвращение? или страх? Гвенлиам не знала, что предпринять. Она любила сестру, желала ей добра. Обняв ее, она шептала ей успокаивающие слова, потом подвела к кровати, которую они делили вместе, до того как Манон несколько недель назад с такой готовностью согласилась выйти замуж за герцога Трента.