— После всего, что было сказано на публике… — бесстрастно заметила мисс Престон.

Инспектор Риверс лишь поклонился и ушел.

— Идите сюда, моя дорогая, — обратился к ней месье Роланд.

Они оба так устали, но испытания еще не закончились. Он поставил ширму у камина с погасшим огнем.

— Сейчас мы вернемся в Блумсбери. Надо быть готовыми к утреннему заседанию. Завтра все закончится.

— Это никогда не закончится, — сказала Корделия. — И вы знаете об этом.

Она не сдвинулась с места, оставшись у холодного темного окна.

— Но у вас есть ваши дети.

Изможденное лицо Корделии выражало одновременно и боль, и счастье.

— Манон покончила с собой.

— В этом нет вашей вины, — мягко заметил он.

Тетя Хестер, ощущение сожаления. Какой-то голос шептал: «Это и твоя вина тоже, Корделия». Она отрешенно взглянула на месье Роланда.

— Манон мертва. Моя репутация испорчена. Я лишилась уважения людей. И, вероятно, я лишилась возможности зарабатывать на жизнь.

Ее лицо по-прежнему выражало страдание. Она сделала над собой усилие. И затем, вопреки своему настроению, вдруг улыбнулась. Улыбка словно осветила ее изнутри.

— Но, похоже, наконец мы нашли и Моргана, и Гвенлиам.

«Со мной мои дети».

Корделия лежала в темноте, не в силах заснуть. Перед ней возникло лицо Манон. Она ощутила, как холодный воздух спальни пробирает ее до костей. Часы на стене отсчитали удары: три. Она увидела лицо Гвенлиам, лицо Моргана… родные любимые лица. Вдруг часы пробили снова: четыре. Когда наступит утро, она вернется на дознание к коронеру. Наверняка сегодня все уже останется позади.

«Со мной мои дети».

Они с Рилли думали, что одержали победу. Пили портвейн, смеялись и щипали себя, не веря, что им удалось проскочить между жерновами жестокой судьбы. Им не удалось перехитрить мир. Они нарушили слишком много правил. И ничто не могло вернуть все назад, в безоблачное прошлое. Корделия снова осознала: ее погубило не то, что она была матерью детей лорда Моргана Эллиса. Ее погубили показания мисс Люсинды Чудл. Она переступила незримую грань, когда произнесла слова, бывшие под строгим запретом. Снова и снова она возвращалась к своим горестям и заботам, ее мысли метались по замкнутому кругу.

С ней были ее дети: двое ее детей.

Она подумала о Манон, в одиночестве терпевшей предсмертные муки, надевшей напоследок свадебный наряд, и слезы покатились у нее из глаз, и она не могла их остановить. «Я так и не поговорила с ней после того утра, когда экипаж унес меня прочь в Лондон. Она не помахала мне тогда рукой, ей так хотелось отправиться в Лондон!» И снова и снова мысли Корделии возвращались к тому, что заботило ее больше всего на свете. Теперь с ней были двое ее любимых детей, и она потеряла возможность обеспечивать их.

Корделия услышала тихий стук в дверь и присела на кровати.

— Да?

Она потянулась к свече. На пороге стояла Гвенлиам.

— Я не знала, спишь ли ты, — застенчиво проговорила девушка.

— О, прошу тебя, заходи, заходи, я не могла уснуть. Иди ко мне скорее, здесь так холодно!

Гвенлиам скользнула к ней под одеяло, и они вспомнили, что так было давным-давно.

— Я не могу спать, — сказала Гвенлиам, — иногда мне кажется, что я утратила эту способность. Я все время вижу Манон. — Ее голос задрожал, но она храбро продолжила: — Я вижу ее, мама, надевающей на себя свадебное платье.