Корделия несколько раз вздохнула, чтобы не разрыдаться, и наконец сняла с потолка старые стеклянные звезды. Она думала о Кити и Хестер, о том, что значил для них этот подвальчик. Собирая подсвечники, книги и снимая зеркала, а также неизменного Альфонсо, Корделия нежно разговаривала с призраками прошлого. Она говорила себе и вещам, что переезжает совсем недалеко и ни за что не покинет Блумсбери, потому что это ее родина. Вдруг ее осенила мысль: «Я должна называть себя мисс Престон, это мой долг перед родными». Уходя из подвальчика, Корделия даже помахала мраморным Альфонсо в сторону пятидесятидвухлетнего настоятеля храма, который как раз проходил мимо, — тот сделал вид, что не одобряет ее поступка, но выглядел смущенным.

Сначала новая обстановка подавляла их, особенно поражали огромные окна в комнатах, где они принимали посетителей. Но ставни и шторы по-прежнему скрывали свет за окнами, когда этого требовали обстоятельства, и они решили приобрести новые звезды и еще больше зеркал, задрапировав их разноцветными шалями. Дубовый пол в этой комнате был покрыт прекрасным ковром. Вскоре они обрели вкус к роскоши и купили настоящую люстру и красивую мебель. Альфонсо тоже некоторым образом приобщился к новой обстановке — теперь он «восседал» на большом столе с витыми ножками. Однако Корделия решила не менять стиля своей одежды, оставшись верной простым фасонам. Корделия ничем не напоминала женщину в тюрбане и шелках, которая утверждала, будто видит свою мать, поселившуюся после смерти в Африке. Подруги долго решали, на чем остановиться: на арфе или на пианино. Они чувствовали, что флейта выглядела лучшим фоном, особенно если вспомнить впечатление, которое произвели на них оркестры с участием скрипачей и искусственные раскаты грома на приеме у других гипнотизеров. Корделия решилась на откровенный разговор с месье Роландом о гипнофренологии, помня, как гипнотизер массировал голову одной леди, заставляя ее смеяться, петь и швырять вещи. «Мне это очень не понравилось», — призналась Корделия. Она настояла на том, чтобы работать под своим настоящим именем, хотя Рилли бурно протестовала, опасаясь, что поток клиентов уменьшится, если кто-нибудь узнает в Корделии бывшую актрису. «Я должна называть себя мисс Престон. Это мой долг перед Кити и Хестер», — заявила Корделия. Миссис Гортензия Паркер, леди-аптекарь, помогла им приспособиться к переменам, деликатно распространив слухи о том, как тетя Корделии, известная под именем мисс Престон, в свое время проводила сеанс гипноза со старым королем, и мисс Корделия Престон, вернувшись к знаменитому имени своей тетушки, уже получила конфиденциальную информацию из дворца.

Наконец они установили бронзовую табличку на двери на Бедфорд-плейс. Она была очень маленькой, почти незаметной. На ней было написано: «Мисс Престон, гипнотизер». Однако слава Корделии (как бы она себя ни называла — гипнотизером или наставницей молодых леди) распространилась столь широко, что она могла выступить под каким угодно именем и бронзовая табличка не играла никакой роли: клиенты, новые и старые, шли потоком.

Они настойчиво предлагали комнаты месье Роланду, но тот вновь и вновь отказывался.

— У меня есть комнаты в Кеннингтоне, ко мне приходят мои собственные клиенты, — возразил он. — Но, конечно, я с удовольствием буду посещать вас, если я все еще желанный гость в вашем доме.

Особенно добр он был с Рилли и иногда по вечерам просил ее сыграть на флейте.

— Вы чудесно играете, Рилли, — сказал он, делая вид, что не замечает печали в ее глазах.

Корделия была частой гостьей в доме месье Роланда, обсуждая с ним приобретенный опыт. Она все более уверялась в том, что обладает способностью к гипнозу, хотя продолжала говорить с парами о любовных импульсах и зоне родительской любви, исследовать особенности строения головы.