— Подожди же, — шептала она. — Подожди.

Она встала ногами на его плечи и прошлась вниз по всему телу. По позвоночнику, ягодицам, ляжкам и икрам... Потом она развернулась и двинулась обратно, закончив путь опять на его плечах. Затем она опустилась на колени и проделала то же самое. Наслаждение было очень острым. На грани боли. Деккер тихо постанывал. Он не думал раньше, что боль может быть такой приятной.

При помощи своего намыленного колена она потерла его ягодицы, затем скользнула вниз, стала тереться об это же место своими намыленными грудями.

А, к черту!.. Деккер чувствовал, что больше терпеть уже не может. Он весь напрягся, несколько раз качнулся взад-вперед на скользком мате и кончил.

Мичи тем временем продолжала. Сидя на его ногах, которые были все в желтой пене, она терлась своими маленькими ягодицами о его скользкое тело. Потом подхватила одну его ногу, согнула ее в колене и потерла его пятку о свои груди, тихонько постанывая.

Деккер почувствовал, что возбуждение возвращается к нему.

Мичи приказала ему перевернуться на спину. Когда он это сделал, она опять легла на него и стала тереться и скользить по нему вверх-вниз, закрыв от удовольствия глаза. Потом она села и стала постукивать по нему тыльной стороной ладони, затем сжала ее в кулак. Удары стали сильнее. Они распространялись по всему его телу, от плеч до ног. Он чувствовал боль, но она возбуждала его.

Потом он не мог вспомнить, кончил ли он тогда во второй раз или ему это просто почудилось. Он находился в таком состоянии, что уже ни за что не мог поручиться.

Она подвела его к воде, и они одновременно скользнули в ванну. Когда мыльная пена была смыта, они поменяли воду, затем улеглись в ванне и снова занялись любовью. Уже более традиционно. Она сидела наверху и ритмично покачивалась на нем. Взад-вперед, взад-вперед... Он крепко держал ее за бедра и принимал любовь с закрытыми глазами. Из колонок, установленных под самым потолком, неслась мягкая музыка тринадцатиструнной кото.

Деккер любил. Он был счастлив. Невыразимо счастлив. Он был ее пленником и полностью подчинялся ей.

Через час глаза его стали слипаться. Во всем теле наступило утомленное расслабление. Его стало клонить в сон. Целовался с ней он уже в полубессознательном состоянии. Она случайно своими зубами поранила ему язык. Он почувствовал, что она стала слизывать его кровь. Затем его язык встретился с ее языком и вкус крови смешался с нежностью ее рта... Он знал, что до тех пор, пока Мичи любит его, он будет подчиняться всему, о чем она ни попросит. Он сдался на ее милость и в любви чувствовал себя ее рабом.

— Ты... — прошептала она.

И в этом коротком слове было все, что она хотела сказать, все, что он понял, все, что он мог ей отдать и отдавал.

У них была двухспальная квартира в верхнем Манхэттене. На холмистых, так называемых Вашингтонских Высотах. Улицы здесь были извилистыми, как лесные ручейки. Постоянно ныряли вниз или взлетали вверх. Из окон квартиры открывался прекрасный вид на Генри Гудзон Ривер и на возвышавшиеся на противоположном берегу Базальтовые Столбы Нью-Джерси: пурпурного оттенка утесы над покинутыми и заброшенными заводами.

До Генри Эллен никогда не посещала музеев. Искусство, культура и литература были в ее понимании занятиями «белых задниц».

У нее была совсем иная жизнь. С самой ранней юности она хорошо усвоила, что жизнь — это череда непрерывных сражений. Это борьба. Для того, чтобы выиграть, победить в этой борьбе, она покинула родной дом и Гарлем в возрасте восемнадцати лет. Переехала в центр города. Работала сразу в трех местах, чтобы поддержать в себе силы окончить колледж. В департаменте полиции она отличилась, когда речь зашла о расизме и дискриминации по половому признаку. Между тем, у нее было два брака и один выкидыш. Это ей стоило нервов! Месяц больницы и сообщение о том, что у нее больше никогда не будет детей.