Сейер поехал в Энгельстад, но сначала сделал пару звонков. У него возник еще один вопрос, и ответы, которые он получил, заставили его призадуматься. Даже самые маленькие движения, производимые человеком, похожи на круги на воде, подумалось ему. Крохотный камешек можно заметить совсем на другом пляже, в месте, где никому и в голову не пришло бы его искать.

Эва Магнус открыла ему дверь, облаченная в белую рубашку с многочисленными следами черной и белой краски. В руке у нее был кусок наждачной бумаги. По ее лицу он догадался, что она ждала его, и уже составила план предстоящего разговора. И он почувствовал крайнее раздражение.

— Здравствуйте, фру Магнус! Давно не виделись!

Она коротко кивнула и ничем не показала, что удивлена его визитом.

— В прошлый раз я приезжал поговорить о Майе Дурбан, а сейчас — об Эйнарссоне. Забавно, правда?

В ответ она глубоко вздохнула.

— У меня только один маленький вопросик.

Он говорил вежливо, но не особо церемонился. Он вообще стеснялся редко. Он олицетворял власть, он излучал ее; иногда это заставляло людей нервничать, если ему того хотелось, как, например, сейчас.

— Да, я уже слышала, — сказала она и отступила в глубину прихожей. Она откинула длинные волосы за спину и закрыла за ним дверь. — Юстейн звонил. Но я ничем больше помочь не могу. Да, я видела, как выплыл этот бедолага, и я вам звонила. Часов в пять вечера. Со мной была Эмма. Я не помню, с кем я говорила, если вас интересует это, но уж если так случилось и вы забыли записать звонок, то это не моя проблема. Во всяком случае, я выполнила свой долг, так это, кажется, называется. И больше ничего добавить не могу.

Вызубрила на славу. Явно успела прорепетировать несколько раз.

— Но помогите мне тогда хотя бы с голосом, — попросил он, — чтобы я мог разобраться и виновный был наказан. Потому что не дело, когда такое происходит. Все поступающие звонки должны быть зарегистрированы. И то, что произошло, совершенно недопустимо, мы должны это пресечь, если вы понимаете, о чем я.

Она стояла спиной к нему, загораживая вход в гостиную, и он видел черные и белые картины, которые произвели на него такое сильное впечатление в прошлый раз. Он не мог видеть ее лица, но чувствовал, что она ощетинилась всеми колючками. Она знала, что он блефует, но сказать об этом не могла.

— Да нет, господи, это был совершенно обычный голос. Я об этом даже не думала.

— Акцент жителя Восточной Норвегии?

— Э… Да нет… Я не помню, чтобы это у него был какой-то особый акцент, но я редко обращаю внимание на такие вещи. И потом, у меня был стресс, ведь со мной была Эмма и все такое. А зрелище было не из приятных.

Она уже вошла в гостиную, но по-прежнему стояла к нему спиной. Он прошел за ней.

— А голос был старый или молодой?

— Понятия не имею.

— В тот вечер у нас дежурила женщина-офицер, — солгал он.

— Да? Тогда, должно быть, она отошла в туалет или куда-то еще, — быстро сказала Эва. — Потому что я разговаривала с мужчиной, в этом я уверена.

— Он говорил с акцентом жителя Южной Норвегии?

— Господи, да не знаю я! Это был мужчина, а больше я ничего не помню. Я звонила, и больше мне сказать нечего.

— И что он сказал?

— Что сказал? Да ничего особенного, спросил, откуда я звоню.

— А потом?

— Да ничего, собственно говоря.

— Но он попросил вас остаться на месте?

— Нет. Я просто объяснила, где это.

— Что?

— Я сказала, что это примерно около Народного дома.