Она продолжала барахтаться в поисках ответа и, наконец, пробормотала:

— Понятия об этом не имею.

— Ложь, — проговорил он медленно, — знаете, она как мокрый снег. Вам это никогда не приходило в голову? Сначала маленькая ложь, но рано или поздно вам приходится передвинуть этот комок чуть подальше, добавить что-то к первой лжи, и она — как снежный ком — растет и растет, превращаясь в большую ложь. И, в конце концов, она становится настолько тяжелой, что вы уже не в состоянии ее нести.

Она молчала. Глаза ее сверкали, она пару раз быстро моргнула. И тут он улыбнулся. Она в растерянности уставилась на него — когда он улыбался, то становился совсем другим человеком.

— А вы что, вообще никогда не собираетесь использовать другие цвета?

— Зачем?

— Ведь жизнь вовсе не черно-белая.

— Я пишу не жизнь, — сказала она угрюмо.

— А что же?

— Ну, не знаю, как это объяснить. Наверное, ощущения.

— А что, ощущения не имеют отношения к жизни?

Ответа он не получил. Она стояла в дверях и смотрела ему вслед, пока он шел к машине, как будто хотела задержать его взглядом. И на самом деле она хотела, чтобы он вернулся.

Потом Сейер поехал к дочери. И успел как раз к тому моменту, когда Маттеуса закончили купать. Он был влажный и тепленький, с тысячами маленьких сверкающих капелек воды во вьющихся волосах. Потом на него надели желтую пижаму, и он стал похож на шоколадку, упакованную в желтую обертку.

Он пах мылом и зубной пастой, а в ванной все еще лежали акула, крокодил и кит. А еще губка в форме арбуза.

— Наконец-то, — улыбнулась дочь и обняла отца, она ощущала некоторое смущение, потому что виделись они нечасто.

— Много работы. Но я же все-таки приехал. Ингрид, не затевай ничего с готовкой, просто съем бутерброд, если сделаешь. И кофе. А Эрик дома?

— Играет в бридж. У меня в морозилке пицца. И еще есть холодное пиво.

— А у меня есть машина, — улыбнулся он.

— А меня есть телефон, по которому можно вызвать такси, — парировала она.

— У тебя на все есть ответ!

— Нет, — засмеялась она. — Но я знаю одного человека, который действительно никогда за словом в карман не лезет!

И она ущипнула отца за нос.

Он сидел в гостиной на диване, держа на коленях Маттеуса и яркую книжку про динозавров и ящеров. Маленькое, только что вымытое тельце было таким теплым, что он даже вспотел. Он прочитал несколько строчек и погладил угольно-черные волосы, не переставая удивляться тому, какие же они кучерявые, какая невероятно крохотная каждая кудряшка и какое наслаждение он испытывает, гладя головку внука. Волосы были не мягкие и нежные, как у норвежских малышей, а жесткие, как стальная проволока.

— Дедушка останется ночевать, — сказал мальчик, глядя на него с надеждой.

— Останусь, если мама разрешит, — пообещал Сейер. — А еще я куплю тебе комбинезон, ты сможешь надевать его, когда будешь возиться со своим трехколесным велосипедом.

Потом он еще немного посидел на краешке кровати внука; дочь слышала, как он что-то напевал, исключительно монотонно, по-видимому, какую-то детскую песенку. Особыми вокальными талантами он похвастаться не мог, но нужный эффект был достигнут. Вскоре Маттеус заснул с полуоткрытым ртом, маленькие зубки сверкали в его ротике, как белые жемчужинки. Сейер вздохнул, встал и пошел к столу вместе с дочкой, которая уже всерьез становилась взрослой и была уже почти так же красива, как мать, — но только почти.