Палатка Гефестиона была огромной, куда больше, чем его собственная. Это показывало, насколько царь благоволил своему ближайшему товарищу. Покои Гефестиона имели несколько вестибюлей и охранялись отрядом гипаспистов — элитой среди пехоты их армии, воинами, которые завоевали себе право называться лучшими пехотинцами в мире.

Приблизившись к палатке, Евмен был остановлен. Конечно, стражник был македонцем. Несомненно, он узнал Евмена, но все же стоял на пути у царского грамматевса, положив руку на рукоять своего острого меча. Евмен желал пройти внутрь. Он спокойно глядел стражу в глаза, и в конце концов воин отступил в сторону.

Враждебность македонского воина к греку-чиновнику была явлением столь же обыденным, как и погода, — хотя эта враждебность и зиждилась на невежестве. Ведь как еще, по мнению этих наполовину варваров, гигантский механизм, которым была армия, их лечил, кормил, приводил в порядок и направлял, если только не благодаря скрупулезной работе канцелярии Евмена? Не оглядываясь, царский грамматевс вошел в палатку.

В вестибюле был бардак. Слуги и пажи приводили в порядок столы, собирали разбитую посуду и обрывки одежды, вытирали пролитое вино и то, что было похоже на кровавую блевотину. Несомненно, прошлой ночью Гефестион очередной раз развлекал своих командиров и прочих «гостей».

Эйсангелевс Гефестиона, маленький жирный суетливый человек с запоминающимися своим рыжеватым оттенком белыми волосами продержал Евмена в вестибюле ровно столько, чтобы грамматевс тоже понял важность его должности, после чего поклонился и указал рукой на личные покои Гефестиона.

Гефестион до сих пор был в ночной рубахе и находился на ложе, слегка прикрытый простыней. Вокруг него кипела работа: слуги доставали его одежды, хлопотали с завтраком, а колонна пажей внесла кувшины с водой. Сам же Гефестион, опираясь на локоть, вяло щипал мясо с подноса.

Под простыней что-то зашевелилось. Из-под нее вылез мальчик, с тяжелыми ото сна глазами, и уселся на ложе, в явном недоумении. Гефестион ему улыбнулся. Пальцами он коснулся своих губ, затем губ мальчика. Похлопав его по плечу, он сказал: «Теперь можешь идти». Тот слез с кровати, абсолютно голый. Слуга накинул ему на плечи плащ и увел из покоев.

Евмен замер на пороге в ожидании, когда на него обратят внимание, старался не выказывать своего презрения по отношению ко всему этому зрелищу. Он жил и работал среди македонцев достаточно долго, чтобы научиться понимать их нравы. Под своим царем они сделались силой, способной покорить мир, но оставались теми горными пастухами, отделяемыми лишь двумя поколениями от традиций своих предков. Порой Евмен стремился попасть на их пирушки, когда это было ему необходимо. Но все же некоторые из этих пажей были сыновьями македонских аристократов, посланных служить офицерам царя, чтобы завершить свое образование. Евмен мог только догадываться, какое впечатление производило на этих молодых людей то, что утром им приходится вычищать содержимое желудка какого-то варвара из его кубка или удовлетворять его потребности ночью.

Наконец Гефестион признал Евмена.

— Ты сегодня рано, грамматевс.

— Мне так не кажется. Если только солнце не начало снова прыгать по небу.

— Значит, это я опоздал. Эх! — он указал секретарю на вертел с мясом. — Отведай. Никогда бы не подумал, что мертвый верблюд может быть таким вкусным.

— Оттого индийцы кладут в еду так много специй, что едят гнилое мясо, — заметил Евмен.