Первое заседание сессии должно было открыться в час.

За десять минут до начала большинство участников уже сидели на своих местах.

Минут за семь до начала из боковой двери вошел в зал Макаренко и почти одновременно у главного входа показался маленький Самборский.

И тут сразу же проявилось отношение к ним аудитории.

Самборский, проходя между стульями, почти со всеми здоровался. Каждый старался его остановить и сказать ему что-нибудь приятное. Даже издалека его приветствовали восклицаниями, в которых чувствовалась явная приязнь к молодому энергетику, конструктору, умелому организатору.

Макаренко аудитория встретила сдержанным шепотом. Все словно бы и смотрели на инженера, но вместе с тем каждый избегал встретиться с ним взглядом. Только Кротов, Кучин и Черняк приветливо кивнули Ярославу, но искреннее, чем у всех, это вышло у Кротова. Казалось, и Кучин и Антон Павлович ощущают какую-то неловкость, а их отношение к главному инженеру туннельных сооружений неясно им самим.

Без сомнения, Макаренко знал о враждебном отношении к себе. И сейчас он остро почувствовал это. Ни на что другое он, видимо, и не надеялся. Глаза его горели то злой, то горькой усмешкой. Я смотрел на него и никак не мог поверить, что все сделанное им на строительстве Глубинного пути было сознательным злодеянием, да и вообще преступлением.

Макаренко прошел к трибуне для докладчиков и остановился возле нее, ни на кого не глядя и перебирая какие-то бумаги. Неужели он будет выступать первым? Это было бы странно. В таких условиях Саклатвала должен был бы сначала дать слово другим и тем самым хоть немного ослабить напряженную атмосферу, создавшуюся вокруг его ближайшего помощника.

Но вот Макаренко ясными глазами оглядел зал. Его взгляд остановился на Самборском, который в эту минуту усаживался за круглый стол как раз напротив своего бывшего друга. Они обменялись едва заметным кивком головы, как малознакомые люди. Я понял, что между инженерами произошел окончательный разрыв, что место крепкой дружбы заняла вражда, если не глубокая ненависть.

Макаренко посмотрел на меня. В его глазах была печаль — такая же, какую я видел во время нашего давнего ночного разговора. Невыразимая жалость, тоска стиснули мое сердце. Я мгновенно забыл все, что мне в последнее время довелось слышать о нем. Чтобы хоть немного подбодрить его, я энергично закивал ему головой.

Вероятно, на меня обратили внимание, потому что Черняк, улыбаясь, прошептал мне:

— Боюсь, что многим твое поведение кажется сейчас по крайней мере бестактным.

— А тебе? — резко спросил я его.

Я хотел в конце концов знать, что думает о главном инженере мой редактор.

Но он был неплохим дипломатом. Его ответ ничего мне не сказал.

— Я с интересом жду доклада Макаренко.

Уже поздно было начинать с ним спор. До начала заседания оставалось две минуты.

Из той же боковой двери, из которой раньше вышел Макаренко, в сопровождении своего секретаря появился академик Саклатвала.

Среди присутствующих я внезапно заметил еще одного знакомого: за рядами кресел, на обычном стуле, сидел Акоп Томазян.

«Ого, мой Шерлок Холмс тоже интересуется тем, что здесь сейчас произойдет!» — подумал я.

Саклатвала занял свое место. Вид у него был утомленный, взгляд какой-то отсутствующий, голос тихий. Он сказал, что время уже начинать работу, что семи членов совета нет, но двое из них на днях приедут в Иркутск и успеют принять участие в следующих заседаниях сессии. Потом он коротко рассказал о положении дел на строительстве Глубинного пути, о перспективах работы и о том, какие вопросы должна решить настоящая сессия Научного совета.

Сообщение, что первым о состоянии туннельных работ доложит Макаренко, все восприняли с явным удовлетворением. Ведь именно в этом вопросе хотели дать Макаренко бой все его противники.