– Он будет окончен, когда германские войска войдут в город, – вскинула подбородок баронесса. – А пока этого не произошло – поскольку десант ваш разбит, а основные силы вермахта топчутся у западных окраин, – моя внешность служит лучшей защитой от всякого, кто вознамерится войти на территорию усадьбы. Могу напомнить вам, оберштурмфюрер, что в перечне конспиративных приемов этот называется «щит брезгливости».

– По-моему, на сей раз вы со своим «щитом брезгливости», баронесса, явно переусердствовали.

– Зато я до сих пор здесь и служу рейху, а сотни моих коллег-чистоплюйчиков давно кормят червей или же томятся, от неволи и безысходности, по чекистским подвалам.

А на следующий день, когда в город уже входили передовые подразделения вермахта, барон определил для себя: именно она, «стойкая абверовка» баронесса фон Юрген, – с ее жильем, настоящими документами, специфическим имиджем и нацистскими убеждениями, – способна создать ту базу, на которой предстояло взращивать Южного Странника. Разве что стоило привести ее в более или менее божеский вид. Как раз об этом решении фон Штубер тут же уведомил радиограммой полковника Сиверса.

Реакция была немедленной: уже через неделю на ближайшем полевом аэродроме приземлился гонец из Берлина, который, вместе с солидной суммой в советских рублях, германских марках и трофейных золотых изделиях, привез жесткий приказ: баронессе фон Юрген не рассекречиваться, оставаться в роли, вести внутреннюю разведку на оккупированной территории, ждать гостей. Силами активизировавшихся местных сектантов и привлеченных ими мастеров, дом Фонюргиной был отремонтирован, расширен за счет пристройки и просторной «зимней» веранды. Еще через какое-то время они же восстановили флигельную летнюю кухню и обвели усадьбу каменной оградой.

В городке все эти работы особого удивления не вызывали, поскольку сорокашестилетняя «старуха» сразу же объявила, что завещает свой дом «Церкви Христовой», да и мастеровой люд был рад хоть какому-то приработку. Причем никто не заподозрил, что все эти работы оплачивались из фондов абвера. Как не удивились и появлению в ее доме прибившейся из Каменец-Подольского, что на границе с Западной Украиной, заместительницы директора детдома, с единственным его уцелевшим тринадцатилетним воспитанником-заикой Николашкой Безродновым.

Остальные воспитанники, педагоги и работники погибли – кто во время бомбежки детдома, кто при попытке эвакуироваться; или же были расстреляны карателями. Детдом-то выдался необычным: основную часть его воспитанников составляли дети погибших армейских командиров, офицеров-чекистов и милиционеров, а также направленных до войны в Западную Украину партийных работников. А все сотрудники были отставниками или членами семей военнослужащих.

Перед самой войной девятнадцатилетняя Людмила Савельева – дочь майора НКВД, выпускница педагогического училища и студентка-заочница учительского института, в самом деле была назначена заместителем директора детдома. Причем назначение это «странным образом» совпало по времени с присвоением ей звания младшего лейтенанта НКВД.

Ну а в Степногорск она прибыла, уже будучи завербованной абвером, с агентурной кличкой Грешница и квалификацией разведчицы-радистки, основы которой получила еще в педучилище, сначала на курсах ДОСААФ, а затем и на спецкурсах при НКВД. Идти работать в открывшуюся школу «беженка» отказалась, устроилась рабочей на овощной базе, чем очень «огорчила» местное гестапо. Зато до конца хранила при себе спасенную папку с «личными делами» воспитанников детдома. Среди которых было и «дело» того, настоящего, Николая Безроднова, мальчишки-подкидыша, которого каратели расстреляли вместе с группой учителей.