Он все сделал быстро, настолько быстро и четко, насколько это было возможно. Слаженно и привычно, как и много лет назад.

Возможно, ему не хватило совсем немного.

Ощущения отставали от происходящего, словно мозг запаздывал с передачей сигналов. Лишь ощутив страшный удар, смявший правую сторону лица, от которого хрустнула челюсть, Маан понял, что лежит на полу. Он почувствовал подбородком прикосновение холодного камня, зубы скрипели, и во рту было полно кислого острого песка, царапающего язык. Тело, еще недавно бывшее ему послушным и беспрекословно исполнявшее его приказы, вдруг оказалось чужим, каким-то скомканным, смятым, распластанным, точно принадлежало уже не ему, а было лишь грудой костной и мышечной ткани. Он почти ничего не видел, перед глазами мелькали пятна. Кажется, он слышал звон, перед которым все погасло, возможно это фонарик разбился о стену. Маан с трудом понимал положение своего тела в пространстве, но руку, сжимавшую оружие, он ощущал и, мотнув головой, он попытался поднять пистолет и направить его куда-то, даже не видя толком цели.

Ему показалось, что что-то, свистнувшее в воздухе, переломило его предплечье пополам. Как будто он сунул руку под фрезу пилы, разделившую кость на две части. Боль, как расплавленный свинец, заключенный в ломкую оболочку его костей вместо костного мозга, хлынула выше, пожирая локоть, плечо, бок… Кажется, он закричал.

Боли оказалось так много, что единственное, что он мог делать — с хрипом выпускать из легких воздух, прижавшись губами к камню. Перед глазами звенели россыпи серебристых звезд. Кажется, проломлена голова… Он попытался ощупать ее пальцами, но это не удалось — пальцы тоже были чужими, непослушными, твердыми. У него ушло много времени, прежде чем он смог перевернуться на бок, упершись в пол локтем. Правая рука свисала мертвой плетью, безжизненным щупальцем.

Хуже боли было только осознание того, что его тело, этот инструмент, о котором он заботился столько лет, изувечено и беспомощно. Каждый нерв скулил, требуя пощады, посылая в мозг жалящие искры.

Маан попытался позвать на помощь, но изо рта вырвался лишь клекочущий, рвущий легкие, кашель. От вкуса крови во рту мутило, желудок несколько раз сжало тяжелым спазмом.

— Лалин… Геалах!

Никакого ответа. Должно быть, микрофон слетел с него, когда он падал.

Видимо, череп все-таки цел. Иначе он вряд ли оставался в сознании до сих пор. Маан попытался сесть, но его так сильно мутило, а тело было так слабо, что он застонал от этого усилия. Он был раздавлен, выпотрошен, уничтожен. Он, инспектор Джат Маан, сейчас был лишь сломанной куклой, небрежно отброшенной в сторону. Лежащей в углу в ожидании своей участи.

А потом вдруг оказалось, что темнота вокруг него не полная, а может, это вернулось зрение. Часть комнаты была залита рассеянным синеватым светом — фонарик, уцелевший после удара о стену, лежал неподалеку от него. Сейчас он был бесполезен так же, как и сам Маан. Тени внезапно исказились, поплыли, Маану показалось, что у него кружится голова, но зрение его не подводило, это у дальней стены шевельнулось что-то большое.

Гнилец.

Он подошел к Маану медленно, и каждый его шаг порождал небольшое эхо. Маан облизнул бесформенные лопнувшие губы. Мир, каким он его воспринимал, все еще звенел и был полон острых изломанных углов, вместо мыслей он слышал лишь шепот незнакомых голосов.

Гнилец и в самом деле был очень велик. А может, ему так показалось потому, что он сам лежал на полу. Огромное мясистое тело было согнуто, скрючено, отчего на спине образовался большой горб, размером с бочку. Но оно не выглядело неуклюжим, хоть и было очень массивным. Наверно, в его движениях присутствовала даже некоторая грация — нечеловеческая, отвратительная, плавная.