— Мне гораздо лучше, — солгал Маан, испытывая от этой лжи тем большее мучение, потому что по голосу Мунна и так все было понятно, — Не могу сидеть дома, когда ребята работают.

— Тогда тренируй терпение, Маан, потому что раньше чем через четыре недели ты здесь не появишься.

Маану оставалось лишь сдаться.

— Я понял, господин Мунн, буду ждать. Раз надо… Как там отдел без меня? Справляется?

— Отдел? — Мунн словно бы даже удивился. Как будто уже забыл о том, что у Маана был какой-то отдел, — А, в порядке. Да, нормально твои парни работают. Ну, вернешься — сможешь узнать лично. А пока не утомляй себя и не думай о всяком вздоре. Выздоравливай.

После этого разговора у Маана осталось тягостное ощущение. Мунн дал понять ему, что он важен, он не выброшен, и его место в Контроле всегда останется за ним, но вместе с тем было в его голосе и что-то такое, отчего возник неприятный осадок. И Маан не мог найти причины.

Несколько раз он собирался сам позвонить в отдел, но ни разу этого не сделал. В отделе всегда кто-то есть, достаточно набрать знакомый короткий номер из нескольких цифр, привычный настолько, как будто стал третьим именем, и услышать голос. Заспанный голос дежурного. Месчината. Или Лалина. А может, Тай-йина. Можно расспросить, как дела, как служба, что происходило в последнее время, обошлось ли без проблем — и все прочее, что принято спрашивать в таких случаях. Но Маан не позвонил. Не смог себя заставить.

Иногда, когда боль стихала, что случалось не очень часто, он даже ощущал подъем сил. Он пытался делать зарядку чтобы расшевелить закоченевшее в неподвижности тело, но хватало его ненадолго. Любое лишнее движение вызывало боль в руке, которая могла не успокаиваться несколько часов. И он малодушно бросил даже эти попытки. Боль — плохой дипломат, она не идет на компромиссы, не знает жалости, не способна проявлять милость. Она просто есть, и она распоряжается телом так, как ей вздумается. Боль — враг, которого невозможно победить, его можно лишь пытаться лицемерно игнорировать, но и на это сил редко хватает.

Иногда Маан, собрав всю волю в кулак, пытался что-то изменить. Он вставал вместе с Кло, старался шутить, до крови закусывая губы, с фальшивым воодушевлением ел завтрак. Пытался вести себя так, словно ничего не переменилось, и его тело, как и дух, по-прежнему под полным контролем. Но боль умела ломать даже самых стойких упрямцев. Стоило Кло и Бесс перешагнуть порог — его мучительно рвало, скручивая пополам, на глазах выступали едкие слезы, а боль в покалеченной руке вызывала такие спазмы, что Маан в беззвучной молитве скорчивался на полу. И он сдавался, возвращался к своему прежнему состоянию, бездвижному, наполненному муторным ожиданием чего-то и слепой, пирующей в его теле, болью.

Кло и Бесс все замечали, он понимал это по их глазам, по неестественной бодрости речи и случайным оговоркам. Никто из них не обмолвился даже словом о его здоровье, но по их изменившемуся поведению Маан пришел к выводу, что его попытки скрыть истинное положение дел, пошли прахом. Отныне к нему относились как к беспомощному инвалиду, вместе с тем тщательно маскируя это обычной доброжелательностью. Бесс поправляла ему подушки на диване и накидывала одеяло, когда он мерз, Кло предупредительно подвигала поближе тапки чтобы ему не требовалось совершать лишний шаг. Они делали это настолько невинно и естественно, что у Маана не было повода рассердиться. Как будто они просто оказывали ему пустячную услугу, а вовсе не ухаживали за полу-парализованным больным.

— Я могу и сам дотянуться, — однажды сказал Маан недовольным тоном, когда Кло подала ему тарелку с овощным рагу, стоящую на другом конце стола.