Она не обиделась.

— Не сердись, милый. Как только поправишься, я и рукой не пошевелю чтоб тебе помочь, обещаю, а пока тебе есть чем заняться.

Для них он был все еще больным, медленно, но неуклонно идущим на поправку. Наверно, они и мысли не могли допустить, что «поправиться» ему, возможно, уже не суждено. И мысль о том, что рано или поздно они все поймут, и смутное опасение превратится в уверенность, иногда была неприятней не прекращающейся боли. Конечно, рано или поздно они все поймут, Маан знал это, и все же надеялся оттянуть этот момент как можно дальше. Наверно, они привыкнут к этому, как любому человеку свойственно привыкать к перемене обстановки. Привыкнут к тому, что вместо отца и мужа, сильного, готового в любой момент помочь, защитить, утешить, у них теперь на иждивении что-то среднее между домашним животным и престарелым инвалидом. Что-то, что уже никогда и никому не сможет помочь и, напротив, само будет требовать постоянной заботы. Наверно, они быстро научатся одевать его, усаживать на инвалидное кресло, обтирать гигиеническими салфетками и массировать спину чтобы не было пролежней. Они добровольно станут медсестрами и сиделками при нем, с каждым днем становящемся все более и более далеким от них — от них и от всего окружающего мира. Это будет их жертва, которая наложит отпечаток на всю их жизнь и которую он не может не принять.

Лишь однажды в его монотонной, потерявшей цвет, жизни, случилась перемена. Он как обычно ковырялся в своей тарелке за ужином, вполуха слушая какой-то старый теле-спектакль, когда неожиданно услышал посторонний звук, не являвшийся частью его теперешней жизни. Он знал все звуки, которые окружали его — и гудение гигиенического блока, очищавшего воду, и приглушенный, похожий на ленивый ветер, гул кондиционера, и многие другие, которыми он был теперь окружен, однако этого звука — рокочущего, отдаленного, низкого — он не помнил. Звук был знакомый, но память его теперь подчинялась с куда меньшей охотой, и прошло добрых полминуты, прежде чем он вспомнил — именно такой звук издавал мотор легкой двухместной «Кайры» на малых оборотах.

Маан встрепенулся. Звук, относившийся к другой, предыдущей, его жизни, разбудил его, оглушив словно выстрел. Кло, заметив его реакцию, улыбнулась:

— Это Геалах. Я хотела сделать тебе сюрприз.

— Гэйн? Решил меня навестить?

— Да, он собирался заглянуть на ужин и, конечно, все равно опоздал.

— Это похоже на него.

— Он хотел заехать еще несколько дней назад, но я подумала, что тебе нужен хороший отдых, Джат.

— Он бы мне ничуть не помешал и ранее.

— Тебе нужен покой, а Гэйн Геалах и покой — вещи несовместимые, — Кло встала чтобы отпереть дверь, и вовремя — как раз раздался тонкий писк звонка.

Геалах вошел и одним своим присутствием заставил измениться весь дом. Высокий, немного сутулящийся, в сыром отяжелевшем плаще, издающем беспокойный запах, напоминающий о ночных улицах, но по-обычному безмятежный, ухмыляющийся в усы, с озорными сполохами в прищуренных глазах. С его приходом комната сразу перестала напоминать госпитальную палату и Маан поймал себя на том, что едва рефлекторно не вскочил на ноги.

— Здравствуй, Кло. Привет, Бесс. Где тут больной?

— Стоит в дверях, — в тон ему отозвался Маан, — Заходи скорее, снаружи прохладно.

— Ах ты лентяй, — глаза Геалаха сверкнули, — Вот он где. Мы с ребятами вкалываем за троих, а он, значит, устроился как в санаторий! Небось, еще и с ложечки кормят, а? Ну ты, конечно, это хорошо придумал… Как бы и мне так?

— Моя помощь к твоим услугам. Но сперва может быть немного больно.

— Ну уж спасибо, — Геалах наконец снял плащ и повесил в герметичный стенной шкаф, который тотчас негромко загудел, обрабатывая мокрую ткань потоками горячего воздуха.