— Сколько ты выпил?

— Прости, старик. Я не пьян, но мысли пришлись одна к другой. Так… так бывает иногда. Какая горькая ирония. Мы, привыкшие считать себя лекарством, не способны помочь там, где помощь действительно нужна. Только не говори, что никогда не думал о подобном.

— Думал. И больше, чем мне бы того хотелось, — сказал Маан, — У меня есть семья.

— Да. Прости, — зачем-то сказал Геалах, — Тебе еще хуже.

— Можешь представить, насколько. Иногда даже кошмары снились. О том, что… Да ты понял. Жуткое дело. Это можно только гнать из головы. И просто делать вид, что подобное невозможно. Как в вакууме за поверхностью куполов не могут зацвести яблони.

— Обманывать самого себя?

— Мы же обманываем несколько миллионов людей для их пользы, — Маан криво улыбнулся, — Чем хуже обмануть самого себя?

— Но ты все равно думаешь об этом.

— Знаешь… Если бы у меня была возможность… Мизерная, меньше волоса. Даже не возможность, а ничтожная вероятность на уровне погрешности… Я бы сделал все чтобы отправить семью туда, — Маан дернул подбородком в сторону потолка и пояснять этот жест не потребовалось, — Служил бы на самой поганой и опасной службе, может даже воровал бы, шел на любой риск — только бы Бесс и Кло могли оказаться там, где никогда даже не слышали слова «Гниль».

— Сам знаешь, Земля отказывается принимать лунитов. Мы для нее чужие.

— Даже физически, — кивнул Маан, — Разница в притяжении. Никто из нас не проживет на Земле даже недели. Просто не выдержит сердце. Я знаю. Да, мы из тех счастливых людей, которые умрут только там, где и родились. Знаешь, а ведь у многих народов в древности считалось постыдным умереть на чужбине. Повезло же нам, а?

— Вот теперь ты и сам словно напился пьян, — заметил Геалах, — Отдай флягу.

Маан сделал еще глоток. Совсем небольшой, но от него приятно потеплели щеки, а тело налилось горячей кровью, сделавшись рыхлым и жутко тяжелым.

— Самым сложным было решиться завести семьи, — сказал Маан, разглядывая почти опустошенный сосуд, — Ты даже представить не можешь всех тех ужасов, которые лезли мне в голову, когда я собирался сделать предложение Кло.

— Ты посмелее меня, старик. Я-то так и остался холостяком. Не смог, понимаешь, представить… Как это может быть. Когда Месчината рассказывал тогда в клубе, меня едва не вывернуло.

— Да, я тоже хотел приказать ему заткнуться. Наверно, так и надо было сделать. Но знаешь, с этим страхом нельзя бороться, но его можно глушить в себе.

— Тоже какой-то самообман?

— Напротив. Гниль — это болезнь. Отвратительная, мерзкая, самая мерзкая из возможных, но не надо наделять ее человеческими чертами. Болезнь не знает злорадства или мстительности, Гэйн. Это слепой механизм сродни амёбе. Болезнь может лишь распространяться, пытаясь увеличить собственные шансы на выживание, но она никогда не придет в твой дом чтобы мстить и не получит удовольствия, пытая твоих близких. Трезвый взгляд на ситуацию, только и всего. Для нас Гниль стала чем-то особенным, почти личным, как ересь для инквизиторов Средневековья, но надо помнить, что она — болезнь и ничего больше. Такой когда-то была и чума, ее тоже считали сверхъестественной, непонятной, ужасающей, проникающей сквозь стены и чудовищной, наказанием за грехи или черным всадником, несущим конец всему живому.