Маана замутило.

— Это отвратительно, — процедил он сквозь зубы, — Самая отвратительная теория о Гнили из всех, слышанных мной.

— Да, но она объясняет больше, чем все догадки ребят Мунна, — Геалах вновь развалился в кресле, словно ничего и не произошло, — Хотя и не так приятна для самолюбия.

— Постой. Если люди лишь игрушки, а Гниль просто забавляется, почему мы тогда выключены из круга ее интереса? Что говорит на этот счет твоя теория?

— Мы — бракованные игрушки, — улыбнулся Геалах, — У которых кто-то оторвал важную деталь. Мы не вызываем у нее восторга. Только и всего.

В другое время Маан наверняка бы углубился в спор, пытаясь обрушить эту нелепую теорию, но сейчас он ощущал себя слишком утомленным. Как и вообще в последнее время. Мысли были вязкими и однородными, как комья каши, они против его воли сбивались в бесформенные конструкции, из которых нельзя было извлечь путевого слова.

— Твои рассуждения опасны, — только и сказал он.

— Отчего?

— Основа Контроля и основа всех нас — ненависть. Нельзя бороться с Гнилью, если не хочешь ее испепелить всеми молекулами души, вырвать, выжечь, выпотрошить и не отставить от нее и следа… Она — проказа, смерть, разложение, хаос, все самое отвратительное, что только возможно, объединенное в одном. Но если принять… твою теорию, выходит, что ненависть эта напрасна. Нельзя ненавидеть детей.

— Я не утверждал, что это дети в нашем понимании, — возразил Геалах, — Я лишь говорил, что у Гнили вполне может быть разум, но разум такого уровня, с которым мы никогда не сможем наладить полноценного диалога. И за этими играми может скрываться что-то, чего человеку никогда не понять.

— И все же?

— Эта теория не идет во вред моему моральному духу, если ты это имеешь в виду. Я ненавижу Гниль также, как ненавидел ее в самый первый день, вступая в Контроль. А может, даже сильнее. Если бы я знал источник Гнили, тот, в который можно ударить чтобы извести ее на всей планете, я бы сделал это ценой собственной жизни, и не раздумывая. Я лишь пытаюсь найти истинное лицо Гнили. Найти ее глаза и заглянуть в них. Как бы эти глаза не выглядели. И, заглянув, размазать ее голову на миллион миллионов маленьких черепков.

Несмотря на то, что Геалах выглядел расслабленным и об этом же говорила его небрежная поза, Маан ощутил исходящую от него энергию, невидимый, но обжигающий ветер. Когда глаза Геалаха прищурились, Маан подавил желание отодвинуться, у него возникла полная иллюзия, что эти глаза смотрят на него сейчас сквозь мушку прицела. Кажется, за все время знакомства с Геалахом, за все время их совместной службы он не видел такого взгляда, жесткого и холодного. Возможно, потому, что таким до этого момента Геалаха видели лишь Гнильцы.

Но морок быстро прошел — Геалах мотнул головой и тотчас стал самим собой — беспечным долговязым Гэйном, занявшим все кресло, сыто икающим, с извечной хитринкой в смешливых карих глазах.

— И вообще все это вздор, старик. Тай-йин вот вообще считает, что Гниль — это дьявол лунного ада, который наказывает нас за грехи, совершенные предками на Земле.

— Никогда не слышал от него подобного, — сказал Маан и мысленно добавил — «Наверно, потому, что я всегда был для него в первую очередь начальником, а ты — своим парнем, которому можно доверить и такое».

— Когда сталкиваешься с неведомым, учишься находить объяснения. Подчас глупые или неуклюжие, но те, которые тебя удовлетворяют.