— Я загляну.

Он уже почти дошел до двери, когда Чандрама спросил вслед:

— Да, забыл… Как вообще самочувствие? Смотрю, шутишь, выглядишь бодрым, значит, жить будешь. Но в медицинскую карту мне тоже записать что-то надо.

— Самочувствие? — Маан остановился. Он попытался прислушаться к собственным ощущениям, и это удалось ему легко. Тело сообщало ему, что оно в порядке, полно сил и готово служить ему, и даже правая рука, висящая на перевязи, казалось, за прошедшие несколько минут набралась жизненных соков, окрепла. Маан глубоко вздохнул и почувствовал то, чего не ощущал уже долго, несколько лет — тихую и ровную, как гул хорошо работающего двигателя, уверенность. Ему вдруг захотелось улыбнуться — широко, искренне, не так, как он улыбался зеркалу все последние годы. И он действительно улыбнулся, — Запиши — превосходно. Лучше в жизни себя не чувствовал.

Он не ошибся, Кло и в самом деле успокоилась, услышав мнение Чандрама. Увидев Маана без гипса, она даже вскрикнула от удивления, но когда он все рассказал, едва не заплакала от радости, даже глаза покраснели.

«Женщины, — подумал Маан, обнимая ее дрожащее, как в ознобе, тело, — Они всегда боятся не страшного, а непонятного».

Но мысли его сейчас были заняты не столько Кло, сколько другими вещами.

Он достаточно много времени провел в госпиталях Контроля и не понаслышке знал профессионализм врачей, работавших на Мунна, быть может лучших врачей на Луне. Это они собирали из кусочков тех, кто пострадал в операциях, сшивали, сращивали, составляли в единое целое. В личном деле Маана было восемь отметок, каждая из которых свидетельствовала о ранении при исполнении служебных обязанностей. Он знал людей, у которых подобных отметок было за два десятка. И они передвигались на своих двоих, производя впечатление вполне обычных людей, несмотря на все то, что им пришлось пережить. Маан привык верить врачам Контроля и у него никогда не появлялось ни малейшего шанса уличить их в ошибке.

Но в этот раз они почему-то ошиблись.

Он вспомнил, как смотрел на него врач в госпитале, с сожалением и вместе с тем легким презрением, как позволительно смотреть на вышедшую из употребления деталь, никогда больше не способную стать частью единого механизма.

Они оставили ему только боль, старость и беспомощность. Выбросили на обочину с почетной пенсией в кармане, как какого-нибудь ветерана ненужной и забытой войны. Пообещали, что он превратится в парализованного старика.

Зачем?

Маан не мог разобраться в этом. Если его повреждения были вовсе не так сильны, к чему этот обман? В ошибку он не верил. Эти люди не умеют ошибаться — так ошибаться. Чандрама по своему характеру мягок, он не сказал того, чего думал, что Маан прочел в его взгляде.

Его просто обманули. Заставили думать, что жизнь кончена и пошатнувшееся здоровье не позволит ему быть полноценным служащим Контроля. А потом к нему приходил Мунн, обещал не забыть и все устроить. И Геалах. Потерпи, старик, мы же тебя помним. Ты вернешься обратно на службу — конечно, как только научишься вновь ходить. Будешь сидеть за своим столом, важный, чувствующий себя полезным, но на самом деле никому уже больше не нужный, украшение кабинета.

Заговор?

От этой нелепой мысли Маан лишь поморщился. Кому выгодно выставлять его из Контроля за несколько месяцев до выхода в отставку? И что это за паршивый спектакль, в котором он, хочет того или нет, уже принял участие? Какие-то подковерные игры? Карьерная война? Вздор.