Она не выглядела убитой горем в те минуты, когда он сожалел об отданном Мунну пистолете и призывал смерть закончить все одним ударом. Ведь это его жизнь подходила к концу, а не ее. У нее оставалось все то, к чему она привыкла — дом, полученный благодаря его служебному положению и статусу, дочь, обеспеченная образованием, привычная жизнь, не отягощенная ни нуждой, ни тяжелой работой. Наверняка при выходе на пенсию Контроль предоставил бы ему двадцать пятый класс, только вот вряд ли он смог бы пользоваться его благами. А Кло смогла бы.

Он сам испугался своей отвратительной подозрительности, но поделать ничего с собой не мог.

«Она знала, — твердил мозг, — Она поставила на тебе крест. Списала тебя, как списал Контроль. Вывела из основного состава. Поэтому она сейчас так удивлена и напугана. Ее пугает твое выздоровление, что бы ни говорил врач».

— Вот увидишь, я буду самым бодрым и здоровым пенсионером в этом жилом блоке, — сказал он нарочито весело, — Обещаю.

Прогнозы Чандрама сбывались, его правая рука, которой он еще не научился управлять, обрела чувствительность, не прежнюю, но уже достаточную для того чтобы ощущать ее частью тела. Она все еще висела на перевязи, но Маан чувствовал, что восстановительные силы, поднявшие его, работают день и ночь, и вскоре рука опять будет повиноваться ему. Пока лишь он с трудом мог шевелить пальцами и кистью, хватка была слабая, как у младенца, но это его не беспокоило — он знал, что всякая рана требует времени, и чем серьезней она, тем большим количеством терпения предстоит запастись.

Но теперь у него было ради чего жить, и он знал, что выдержит все, что необходимо.

Иногда ему казалось, что после того дня, когда Гнилец едва не уложил его в руинах разрушенного стадиона, он родился заново. Что ж, момент, когда ты разминулся со смертью на один волос, часто называют вторым рождением. Если так, второй Маан, родившийся из прежнего, нравился ему куда больше. Он не знал той апатии и равнодушия, которыми были проникнуты его часы, не занятые службой. Он был энергичен и уверен в себе. Близость смерти и последующее выздоровление упрочнили его дух, освежили кровь, заставили сбросить наросшую за последние года скорлупу быта и привычек. Старый Маан был всего лишь служакой, не мыслящим себя вне Контроля, служба была его призванием, его навязчивой идеей, его хобби и любовью. Вечный охотник, не замечающий, как увядает его некогда сильное тело, как старятся его мысли — он гнался бы за очередным Гнильцом до того момента, пока не рухнул бы замертво. Новый Маан, родившийся из его мук, был умнее, разборчивее, осторожнее. Он научился понимать, что такое жизнь и узнавать ее вкус. И, черт возьми, он собирался прожить под этим небом еще не один год, если, конечно, можно считать небом нависающий над головой внешний купол, усеянный осветительными сферами.

Проводя целый день напролет дома, Маан стал испытывать скуку. Как зверь, запертый в слишком тесную клетку, он ходил из угла в угол, но не мог придумать себе занятия, способного поглотить столько времени, сколько у него было теперь. Он начал заниматься гимнастикой и с удивлением обнаружил, что силы возвращаются к нему даже быстрее, чем он предполагал. Конечно, отжиматься он еще не мог, правая рука не выдерживала даже слабой нагрузки, но многие упражнения были ему уже под силу. И он получал удовольствие от того, как слаженно и мощно работает его тело, обретшее новую жизнь.

Других занятий у него не было — чтение нагоняло на него дремоту, а теле вызывало лишь раздражение. Люди, существующие лишь за стеклянной панелью, с их проблемами и радостями казались ему пришельцами из другого мира, схематичными и никчемными. Несколько раз он выходил в ресторан, но и это быстро ему надоело — чужое общество сейчас было ему неприятно. Маану казалось, что окружающие его люди, сидящие за соседними столиками или стоящие в очереди, глядят ему в спину.