Он казался старым, очень старым, как будто прожил сотни лет. Маан ощущал его усталость, стон его израненного и вымотанного тела. Он совершенно точно не был ни человеком, ни чем-то похожим на человека. Разум Гнильца, обращенный сам к себе, казалось, тоже ворочается, как зверь на неудобном ему ложе. Точно умирающий пес на стальной цепи. Совершенно чужой разум, прикосновение к которому обжигало, дезориентировало в пространстве и времени. Сумасшедший, подчиненный мысленным течениям, которые даже близко недоступны человеку, бесконечно чуждый всему здесь, страдающий — но не от одиночества, а от невозможности вести привычную жизнь в холодных недрах каменных развалин.

Погружение оказалось столь глубоко, что Маан не заметил того момента, когда его человеческое тело оказалось не способно поддерживать этот странный контакт. Он даже не понял, что падает, просто пятна света от фонариков мелькнули перед глазами, его тряхнуло, и когда он снова стал понимать, где находится, оказалось, что он висит на крепком плече Хольда, озадачено заглядывающего ему в лицо.

— Нормально… — выдохнул Маан, отстраняясь, — Все… Нормально. Просто накатило что-то.

— Еще бы, — с сочувствием в голосе сказал стоящий где-то за спиной Тай-йин, — Меня бы такой огрел, я бы тоже без удовольствия на него глядел потом. Понятно, шеф.

Он тоже не чувствовал нового запаха Маана. Никто не чувствовал. Для них он все еще был человеком, их сознание не могло допустить иной мысли, как сознание жителя Земли не смогло бы передать своему хозяину тот факт, что небо из голубого сделалось зеленым.

Но они, конечно, почувствуют. Запах первой стадии еще может сбить их с толку, обмануть, но стоит ему ступить за черту второй, у них не будет никаких иллюзий. Это уже невозможно с чем-то спутать. Они поймут. И тогда его жизнь будет исчисляться минутами. Тот, кто поддерживает его за руку, будет готов раздробить череп выстрелом, а тот, кто сочувствует — передать живодерам Мунна без всяких сомнений и угрызений совести.

«Я волк в овечьей шкуре, — подумал Маан, восстанавливая равновесие, — Но мой настоящий запах скоро пробьется через фальшивую шкуру. И тогда спустят волкодавов».

Гнилец вдруг перестал ворочаться и, точно привлеченный чем-то, попытался подняться. Стальные нити загудели под чудовищной нагрузкой, но выдержали. Инспектора автоматически обнажили оружие.

— Проснулся, — сказал Мвези, чье лицо вечно хранило обиженное полу-детское выражение, — Ну ничего, ничего, подергайся, скоро тебя…

— Ты, — вдруг сказал Гнилец, замирая в неподвижности.

От звука его скрипящего и трещащего голоса все вздрогнули. Никто не ожидал, что эта «тройка» умеет говорить. Слишком редкий случай. Один на…

— Вернулся. Медленный и старый. Вернулся.

— О Боже, заткните же его! — Лалина передернуло от отвращения.

Месчината шагнул к связанному Гнильцу, перехватывая за ствол пистолет, но Геалах положил ему на плечо руку, заставив остановиться.

— Он нам нужен целым.

— Вернулся… — продолжал скрипеть Гнилец, ворочая своими жуткими глазами, кажущимися дном огромных гнойных ран, — Помню тебя. Вернулся. Какая ирония. Ты думаешь так же?

— Заткнись… — прошептал Маан, в ужасе понимая, что открыв сущность Гнильца, он выдал с потрохами и себя. Вывернул перед ним свою душу и рассудок. Протянул связь. И этот Гнилец, копошащийся на полу, сейчас знает о нем, Маане, больше, чем все остальные, присутствующие в комнате. Куда больше.

— Смешно. Ирония. Ты говорил, ты ненавидишь Гниль.