«Не она, — вдруг понял Маан, — Я. Это я уже не человек. Все верно».

— Голова кружится, — сказал он через силу, — К вечеру бывает. Знаешь, я…

— Давай же.

Она начала расстегивать на нем рубашку. Первая пуговица поддалась легко, скользнула в ушко. Маан, обмерев, молча наблюдал за тем, как она перешла к следующей. Раз, два, три… На четвертой она замешкалась, видимо пуговица оказалась слишком тугая. Кло попыталась поддеть ее ногтем, тот соскочил и…

— Ай, — она потянула палец с сорванным ногтем в рот, — Джат!..

Он даже не ощутил этого прикосновения. Его новая хитиновая кожа не обладала чувствительностью.

Когда Кло попыталась вновь обнять его, он быстро перехватил ее руку и сказал серьезно, глядя в глаза:

— Не сегодня, Кло. Не сегодня.

Несколько секунд она смотрела на него в немом удивлении, затем презрительно искривила губы, встала и молча вышла из гостиной. Потом он услышал шорох постельного белья в спальне. Кло ложилась спать.

Ему стало трудно ходить. Он и раньше передвигался лишь в пределах дома, большую часть дня проводя в апатичном оцепенении, теперь же его ноги начинали ныть, стоило ему сделать десяток шагов по комнате. Он начал сильно сутулиться, держать спину прямой было сложно, от этого сразу начинал жаловаться позвоночник. Некоторое время он пытался бороться с этим, как смертельно-больной отчаянно борется с признаками своей болезни, пытаясь сделать вид, что не замечает их. Но борьба эта была тщетной и проигранной еще до своего начала. Можно бороться со многим — с врагами, с окружением, с неприятностями, но нельзя бороться с собственным телом, заложником которого является твой разум. Маану пришлось понять это и, в конце концов, смириться. Когда Кло и Бесс не было дома, он передвигался шаркающей стариковской походкой на полусогнутых ногах, ссутулившись и прихрамывая. Если в этом не было необходимости, то и вовсе не менял своего местоположения на протяжении всего дня. Апатия и равнодушие, поселившиеся в нем с приходом Гнили, все набирали силу, и Маан просиживал дни напролет в блаженной отрешенности, впав в подобие глубокой дремы, из которой его вырывал только звук открывающейся двери.

Ему стало трудно действовать руками. Видимо, Гниль поедала и мышцы под кожей. Руки Маан стали неловкими, тяжелыми, безвольно свисающими, иногда даже чтобы сделать что-то простое, например включить свет, ему приходилось тратить до полуминуты. Он уже не боялся этого. Гниль сделала его равнодушным.

Когда позвонил Мунн, развитие второй стадии длилось уже десять дней. Маан не сразу сумел подцепить непослушными твердыми пальцами трубку войс-аппарата. И услышав в ней спокойный негромкий голос Мунна, вдруг ощутил, как хрустит и трескается мягкий пластик.

— Здравствуй, Маан.

Как вызов с того света. Голос с небес. Направленный луч света, от которого не скрыться за самыми толстыми стенами, и в этом свете неумолимо высвечивается вся правда… Некоторое время Маан чувствовал себя оглушенным — как будто над ухом кто-то выстрелил из большого калибра. Звон в голове, а окружающий мир почему-то становится плоским и каким-то удаленным, точно его скрыли за толстым слоем прочного стекла.

— Здравствуйте, господин Мунн, — сказал он автоматически.

Хорошо, когда тело, привыкшее за много лет к повседневным ритуалом, само берет контроль.

— Как ты поживаешь? Как твое здоровье?

Вопрос был задан участливым тоном, не для проформы. Мунну действительно было интересно, как он себя чувствует.

«Я покрываюсь какой-то дрянной коркой, — мысленно сказал ему Маан, — И еще я скоро не смогу ходить. Но это мелочи. Пожалуй, я чувствую себя отлично».