Чувствительность кожи в этом месте почти полностью пропала, она даже не ощущала прикосновения пальцев. На ощупь она делалась все более плотной и грубой, до тех пор, пока Маан не заметил, что Гниль хочет заковать его в своеобразный панцирь.

Но это было лишь начало. На пораженной коже возникли крошечные, сочащиеся влагой, язвочки, собирающиеся в небольшие группы. Они постоянно увеличивались в размерах и за неполную неделю образовали сложный несимметричный узор темно-серого цвета. Кожа стала твердеть, лопающиеся небольшие язвы превращались в неоднородную, состоящую из коросты, чешую. Маан пытался содрать ее, используя пальцы и ножницы, но ничего не добился — его новая кожа, быстро нарастающая поверх старой, была необычайно прочна, лишь похрустывала, упруго сопротивляясь его неловким усилиям. Вскоре ему стало очевидно, что Гниль не успокоится, пока он не обрастет прочной броней сродни хитиновой. Но это не та броня, которую можно снять, потому что под ней у него уже не будет кожи.

«Все могло бы быть хуже, — подумал Маан, разглядывая свою грудь, покрытую буграми и впадинами, точно засиженную черными полипами, — Кожа могла просто раствориться без следа».

Хуже было с запахом. Он сам начал чувствовать исходящий от меняющегося тела запах, тяжелый и стойкий, немного едкий, как запах живого насекомого. Это было неприятно, но куда хуже было то, что Кло могла это заметить. Тайком от нее он щедро выливал на грудь одеколон, стараясь скрыть это новое выделение своих пор, но, кажется, она даже не обратила на это внимания. Или же не подала виду.

Бежать. Бежать, пока Гниль окончательно не разрушила его сходство с человеком, тогда он никогда не сможет выбраться за пределы этого жилого блока. Сейчас еще есть шанс, но через несколько дней его уже может не быть. Его лицо может начать меняться вслед за телом, после этого на улице он не протянет и десяти минут. Первый же встречный вызовет Контроль или жандармов.

Но решимости все не было. Несколько раз Маан, взяв мешок с собранными пожитками, подходил к двери, но не мог пересилить себя и поднять руку чтобы отпереть ее. Прихожая казалась шлюзом, за пределами которого — мертвый ваккум, в котором невозможна никакая жизнь. И он оставался еще на один день чтобы вновь продолжить эту бесконечную борьбу самим с собой.

И еще он начал срываться. Это тоже было опасно. Он начал терять терпение и сдержанность, которые обычно ему не изменяли даже в самые тяжелые моменты. В нем постоянно клокотало раздражение, которое лишь искало повод вырваться наружу, и чтобы подчинить себе эти порывы ему приходилось прикладывать титанические усилия. Окружающее злило его, точно царапая по обнаженным нервам, и даже какая-нибудь мелочь могла стать причиной вспышки злости. Его раздражало, что Бесс не ест овощное рагу, лишь комкает его вилкой и сгребает на край тарелки. Что диван стал шататься, а его ножки — скрипеть. Его раздражала Кло, соорудившая на голове новую, на редкость неприятную, прическу, и ее привычка проводить по полчаса перед зеркалом.

Он не давал воли своим эмоциям, понимая, что вреда от этого может быть еще больше, чем от вида отметин Гнили. Но однажды не смог себя сдерживать.

Они как обычно ужинали в гостиной, глядя развлекательную постановку. Ели почти в полном молчании, Маан давно утратил желание о чем-то беззаботно говорить, а Кло и Бесс, чувствуя его настроение, тоже не спешили начинать беседу. Маан знал, что будет после ужина. Бесс скажет «спасибо» и ни словом больше, потом уйдет в свою комнату и будет готовить уроки. Кло посидит с ним еще немного, но потом тоже уйдет — возиться на кухне или читать какие-то, принесенные со службы, журналы, на цветных обложках которых улыбающиеся люди пропалывали миниатюрный огородик или делали гимнастику. Ни единого лишнего слова. Дом, погруженный в тишину, если не считать будничных звуков, которые издавали теле, кондиционер или кухонный комбайн.