|
Маан ощущал лишь перемещающиеся объекты. Он чувствовал в полете падающие капли, ощущая их белесыми точками, чертящими вертикальные, почти сразу исчезающие, линии. Он мог видеть вибрацию механизмов, когда встречал их. Это было завораживающее зрелище. Маан видел их снаружи и изнутри одновременно. Крутящиеся диски, зазубренные валы, подрагивающие блоки питания — все это было отлито из светящегося белого металла — диковинная конструкция, похожая на произведение авангардного искусства. Маан даже научился освещать кусок пола перед собой, ударяя рукой в камень. Звуковая волна распространялась по окружности, точно капля падала в лужу, и там, где расходились круги, Маан различал неровности, выемки и мелкие предметы. Отличное подспорье для охотника, но когда двигаешься вслепую, окруженный мертвым неподвижным камнем, толку от этой способности немного. Маан даже пытался кричать, освещая путь звуковым эхом собственного голоса, но это требовало усилий — его голосовые связки очень ослабли — и, кроме того, могло выдать его присутствие тому, кто по каким-то причинам оказался неподалеку.
«Летучая мышь из меня не выйдет, — подумал он, не особо огорчившись, — Но наверняка есть и другой способ видеть в кромешной тьме». Когда он обрел зрение, то не сразу это заметил. Наверно, это произошло во сне, как и многие другие изменения, которые с ним происходили во время пути. Гниль ждала, пока он заснет чтобы прикоснуться к нему своим невидимым скальпелем. Маан перестал бояться этих неожиданных подарков. Любой врач в первую очередь стремится понять, чего добивается болезнь, определить ее цель. Маан был врачом всю свою жизнь, пусть его методы и средства отличались от привычных. А Гниль была болезнью, которую он исследовал. Только теперь он сам был себе и проверочным препаратом, контрольным штаммом. Нет, Гниль не хотела убивать его — сейчас. Напротив, с того момента, как он оказался здесь, она помогала ему. Маан научился принимать эту помощь. Возможно, он действительно был ее любимчиком. Заблудшее дитя, искалеченное в младенчестве — наверно, так Гниль могла воспринять его купированную нулевую стадию. Но теперь он шел на поправку. Зрение пришло к нему внезапно, когда он меньше всего ожидал этого. Просто однажды, проснувшись, он открыл глаза и тотчас едва не вскрикнул от изумления. Мир вокруг него перестал быть черным и бездонным. Он обрел цвет — зеленоватый, как темное бутылочное стекло. Новая картина, которую он теперь видел, была столь причудлива, что, пытаясь двигаться с открытыми глазами, он то и дело оступался или врезался во что-то. У предметов были непривычные, меняющиеся на ходу, пропорции, они больше походили на бесплотные скользящие тени, ориентироваться в которых было очень непривычно. Наверно, так может видеть какая-нибудь глубоководная рыба. В то же время Маан заметил, что его глаза способны работать автономно друг от друга, концентрируя взгляд на двух разных объектах. К этому подарку привыкнуть было сложнее всего. Маан приспособился двигаться в кромешной тьме, разгоняемой лишь молочными сполохами от его собственных шагов, погружение в мир дрожащих зеленых линий требовало опыта и времени. Постепенно он стал двигаться увереннее. То, что сперва казалось ему немыслимым переплетением ломанных прямых, дрожащим и ни секунды не остающимся на одном месте, точно оживший узор, порожденный разумом сумасшедшего, оказалось захватывающим новым измерением, сквозь которое он прокладывал свой путь. Он видел пласты камня и горной породы. Они были похожи на дрожащие пятна лишая, шершавого и бугристого. Он видел стальные опоры — изломанные больные зубы, поддерживающие свод. Он видел бетонное устье несуществующей реки, по которому двигался — изумрудное переливающееся ложе. Однажды, через несколько дней после обретения зрения, Маан попытался рассмотреть свое тело, но это ему не удалось — голова не поворачивалась на ставшей слишком толстой и неподвижной шее. |
