«Все повторяется, — думал Маан, отдыхая после очередного сумасшедшего рывка, и зная, что ничего не изменится, — Я опять стар, и за мной опять погоня. Сменились лишь декорации. Может, таково проявление настоящей циничности Гнили».

Больше всего его угнетало то, что он никак не может влиять на развитие этой партии. Он был уже беспомощен, хотя еще способен двигаться, и эта беспомощность день ото дня лишь усиливалась. Мерзкое ощущение — словно заранее ощущаешь себя мертвецом. Он мог лишь бежать. Как загнанная дичь, он был лишен возможности каким-то образом нарушить этот устоявшийся ход вещей, эту бесконечную гонку с заранее предопределенным финалом, и это приносило больше мучений, чем все остальное.

Он не решался устроить засаду, потому что это означало бы принять бой, к которому он не был готов. Это не даст ему преимущества внезапности — преследователь ощущает его присутствие так же хорошо и ясно, а может, даже и лучше. Остановившись, он просто вырежет все промежуточные акты и сцены, оставив лишь концовку. Он не мог на это пойти. Даже в беспорядочном бегстве оставалась какая-то едва угадываемая свобода для маневра. В смерти же ее уже не было.

Он мог бы затаиться в каком-нибудь надежном убежище, какой-нибудь глубокой норе, которую легко оборонять и где настойчивый Гнилец не поймает его врасплох. Но этот вариант отверг его разум. В подземном мире было множество подходящих мест, но ни одно из них не имело запаса пищи — а значит, выбрав осаду, он добровольно обрек бы себя на голод и еще большую слабость. Выждав день или два, преследователь возьмет его голыми руками, беззащитного, как ребенок.

Иногда Маан пытался себя убедить в том, что это вовсе не охота, а попытка контакта. Тот, другой, Гнилец, просто слишком осторожен и подозрителен, вот и прощупывает его издалека, пытаясь понять, с кем имеет дело. Маан понимал, что это не так, его обкладывают по всем правилам, но все равно пытался себя убедить в этом. Должно быть, это было своеобразной защитной реакцией от страха и обреченности, все ближе подступавших к нему.

Он тянул время, и это было плохо. Каждый новый день не прибавлял ему сил, напротив, постоянное бегство постепенно ломало его, и силы уходили, как из треснувшего кувшина. Если в Пустом Городе Маан мог бы дать себе пятьдесят процентов вероятности выйти живым из схватки, то сейчас не загадывал более тридцати.

Приступы сонливости стали более частыми и глубокими, теперь они одолевали его по нескольку раз на дню, и это было опасно. Когда спят и разум и тело, ты беззащитен, а значит, уязвим. Преследователю ничего не стоило подобраться к нему в такой момент и окончить все одним выверенным ударом. Но он не спешил этого делать, видимо, желал полностью удовлетворить свою жажду охоты, насладиться собственной силой и хваткой. Он хотел схватить зубами живую сопротивляющуюся плоть, убийство спящего в его планы не входило. По крайней мере, это было единственным объяснением, которое приходило в голову Маану, когда он пробуждался от своего глубокого сна и обнаруживал, что еще жив.

Сны его были лишены сновидений. Это были моменты абсолютной пустоты, в которую он проваливался с головой и из которой медленно выплывал, разбитый и уставший еще более. Маан не мог найти другого объяснения этой новой привычке кроме самого простого, продиктованного ему опытом — сил осталось слишком мало и чувствительная аппаратура вынуждена на время отключать элемент питания чтобы растянуть оставшийся в аккумуляторах заряд. Это значило — старость и смерть.

Смерть не особенно волновала его, она виделась ему точкой полного спокойствия, располагающейся в конце суматошного графика его жизни. Он дойдет на нее и прекратит свое существование, обратившись нулем.