– Да, это его родина, – угрюмо сказал Хью. – Ему не за что больше цепляться.

Одрис знала, что эти слова предназначались не только Бруно.

– А ты? – тихо, насколько позволял ее чистый голос, спросила она, желая, чтобы только он смог услышать ее сквозь топот копыт.

– У меня есть сэр Вальтер, который любит меня, а также приемный отец Тарстен.

Его ответ звучал твердо, но в нем Одрис почувствовала робость и неуверенность. Она раздумывала стоит ли продолжать начатый разговор, ведь можно причинить ему боль, но не продолжать нельзя было из опасения обидеть.

– Как ты попал под опеку к Тарстену? – спросила она и почувствовала, что, должно быть, он рассказывал эту историю уже много раз, и какой бы болью та ни была пронизана, она уже смягчалась от частых повторений.

Затронутая тема была не столь болезненной для Хью, как ожидала Одрис, потому что, в отличие от многих других подкидышей он знал: мать оставила его не по собственной воле. Бедная женщина находилась при смерти и вскоре умерла, но, как сказал ему Тарстен, она до последнего вздоха боролась за жизнь, за свое дитя. И Хью доверчиво поверил словам архиепископа.

– А разве нельзя было обнаружить и намека на то, кем была твоя мать из слов сестер, которые навещали ее? – спросила Одрис, когда он поведал ей свою историю.

Хью рассмеялся.

– По правде говоря, я был так занят другими делами, что ни разу не заглянул в пергамент, который дал мне Тарстен. Да и какая разница, кем была моя мать?

– Конечно, есть разница, – воскликнула Одрис. – Возможно живет где нибудь старушка мать, или брат, или сестра, которые любили ее и страдали, и плакали все эти годы, не зная, что с ней случилось. Бруно не живет рядом со мной и я об этом очень сожалею и постоянно боюсь, что не узнаю о его страданиях или даже смерти.

– О, Боже! – выдохнул Хью. – Я был эгоистом. Такая мысль не приходила мне в голову. Прости меня, Господи, за то, что впал в грех гордыни. Я думал, не стоит унижаться перед теми, кто ни разу не вспомнил обо мне и не послал хотя бы весточку, чтобы успокоить меня, рассказать о месте, где я родился. Хотя, возможно, они и не знали об этом, если моя мать скрывалась от позора…

– Почему позора? – строго спросила Одрис. – Возможно, есть много других причин, по которым женщина была вынуждена скрываться. Беззащитная, она могла так поступить, если у нее отняли замок или ее муж – бунтовщик. Как только у тебя появится возможность, ты должен тщательно изучить этот пергамент, а не думать…

– У меня он с собой, в сумке, – перебил Хью, улыбаясь ее горячности. – Я совсем забыл о нем. – Сказав это, он нахмурился и вздохнул. – Мне хотелось забыть о нем. Я боюсь обнаружить, что мой отец простолюдин.

– А разве ты не оставался бы самим собой? Ты говоришь такие же глупости, как и Бруно. – Одрис подъехала поближе к Хью и протянула ему руку. Когда он взял ее руку в свою, она слегка пожала ее. – На восточном склоне горы есть место, где солнце встает раньше, там трава будет почти сухая. Мы сможем переждать, когда рассеется туман и давай заглянем в твой пергамент!

– Если хочешь, – согласился Хью, в отчаянии от того, что ему не о чем было больше говорить. Он видел: Одрис полна сочувствия и у нее можно всегда найти поддержку. Однако, его не покидало чувство неловкости и, немного погодя он заговорил о другом. – А что мы будем делать, когда туман рассеется? Хотя нет, прежде чем ты ответишь на этот вопрос, скажи, как это ты ухитрилась упросить сэра Оливера, предложить мне стать твоим сопровождающим?

– Мне и не его пришлось упрашивать, – засмеялась Одрис.