– Мне и не его пришлось упрашивать, – засмеялась Одрис. – Я только чуть чуть намекнула, что вскоре ты ему будешь надоедать: у тебя ведь нет дел в замке, и, без сомнения, ты начнешь повсюду следовать за ним. А мой дядя не любит компании.

– Я бы этого не сказал. Особенно, когда он задавал мне столько вопросов во время еды, – отметил Хью.

– Вопрос вопросу рознь. Обычно их задают, чтобы поддержать беседу. Пустая болтовня о семье, погоде, прогнозах на хороший урожай утомляет его.

– Очень практично, – хихикнул Хью.

Затем он пристально посмотрел на Одрис. Ему вспомнилось, как молчалива была за столом ее тетя. Не удивительно, что Одрис обожала Бруно и с нетерпением ждала его. Ей, должно быть, так не хватало друга, с которым можно было поговорить. И это объясняло странности в ее поведении и то, что произошло накануне. Он знал: Одрис видела его физическое желание, но убежала, и не потому, что была невеждой или наивна, или не понимала, что такое «страсть». Для женщины ее возраста это просто невозможно, особенно, если кто то со знанием рассказывает о кобылах и жеребцах. Он также не допускал мысли, будто Одрис испугалась, так как прочел на ее лице желание, когда она смотрела на его нагое тело.

Одрис – он, наконец, понял это, – сначала совершает поступки, а уже потом думает. И Хью решил молчать за ужином, не говоря ни слова о случившемся. Он твердо знал, что теперь будет вынужден думать за них обоих. Думать и тогда, когда эмоции захлестнут Одрис. В остальном она была очень разумна, и это подтверждалось ее умением вести хозяйственные дела, помогая дяде. Но она совсем беззащитна, и у нее никогда не было настоящих причин скрывать свою откровенность и чувства. Хью также знал, что произойдет, если он позволит себе произнести неосторожное слово или сделать жест, когда они по ее желанию прискачут на восточный склон и спешатся. Одрис может предложить себя так же открыто и безрассудно, не думая о том, что за этим последует, как это сделала бы молодая самка оленя. Хью не позволит этого, несмотря на то что его тело будет раздирать острое желание. Он должен заставить ее думать. И уже только после этого…

– Хотя ты прав, – сказала Одрис, нарушая молчание. – Дядя вел себя довольно странно, когда чуть ли не бросился к тебе в ноги и, действительно, вынудил поехать со мной. Это на него совсем не похоже.

– Очевидно, он считает, что со мной ты будешь в безопасности и не допустишь безрассудства.

На мгновение сомнение закралось в его душу: может ли ничего не подозревающий человек распознать в движениях языка и губ Одрис обуревающее ее желание?

– Но дядя знал о моих намерениях, – воскликнула Одрис. – Он запретил мне взбираться на скалы с соколиными гнездами, так как боялся, – а вдруг каменные глыбы, размытые дождем, упадут, но я объяснила ему, что ты будешь поддерживать меня на веревке при подъеме. Он… он не одобрил мое намерение, но и не запретил. – Одрис увидела выражение страха на лице Хью и испугалась, что он думает будто она собирается ослушаться своего дядю и тем самым поставит его в затруднительное положение. И поспешила заверить своего рыцаря в обратном.

– Я не ослушаюсь дядю и не стану делать того, что он запретил мне.

Хью едва слышал ее последние слова.

– Поддерживать тебя на веревке, – повторил он недоверчиво, еще более напуганный, чем если бы она призналась, что обычно встречалась с любовником во время своих одиноких прогулок верхом. – Ты думаешь, что говоришь?

Находясь рядом с Одрис, Хью перестал думать о ней как о хрупком создании, но теперь, когда она небрежно заговорила о подъеме на скалу по канату, он сразу заметил, как просвечиваются ее косточки через тонкую нежную кожу на скулах и какие маленькие с длинными пальцами у нее руки, которые казались такими же хрупкими и нежными, как крылья певчей птицы.