Он опрокинулся на спину, глубоко с облегчением и одновременно изнемогая, вздохнул. Тем не менее фраза Одрис показалась ему странной.

– Что ты имеешь в виду, когда просишь дать тебе немного перевести дыхание? – спросил он. – Ты думаешь, что я хочу состязаться в беге?

– Я подумала, что ты снова захотел меня, – сказала она и, обернувшись, посмотрела на него. – Я очень хочу, но…

– Снова спариваться! – слабо воскликнул Хью. – Я с трудом могу пошевелить пальцами, оставь в покое ту часть моего тела, которая для этого необходима!

– Боюсь, что я очень неопытная, – предположила Одрис, улыбаясь. – Я этим никогда не интересовалась, поэтому и не спрашивала. А когда ты положил мне руку на грудь, я подумала…

– Я слушал твое сердце, – перебил ее Хью. – Я подумал, что убил тебя или задушил. Я слышал твой пронзительный крик, но…

Одрис засмеялась:

– Я не такая уж хрупкая, как ты думаешь, но в чем то ты прав. Я чувствовала, как будто прошла через чистилище и затем очутилась на небесах.

– Что?

– Я изумила тебя чем то? – спросила Одрис. – Извини. У меня часто возникают странные мысли. Уверяю тебя, я совсем не собиралась богохульствовать, но однажды я спросила отца Ансельма о муках чистилища и чем оно отличается от ада. Он объяснил, что муки чистилища сродни с удовольствием, потому что они ниспускают на нас блаженство. Я знаю, что радость тела – только смутное отражение радости духа, но сейчас испытываю радость тела.

– Но радость тела быстротечна, а радость духа вечна, – сказал Хью, с трудом приподнимаясь на локтях. Одрис начала уже было сожалеть, что провела эту религиозную аналогию, когда он внезапно заморгал и добавил, – но скоротечные радости могут возобновиться – и так часто, как ты того хочешь.

Глава XIII

В этот день Одрис не взбиралась ни на скалы, ни на деревья. Возвратившись домой, она не разговаривала о соколах. Поэтому сэр Оливер решил, что его план удался. Несомненно, что узнав о намерениях Одрис, сэр Хью был шокирован и Одрис, девушка мягкая по натуре, решила лучше бросить это занятие, чем огорчать гостя. Так размышлял сэр Оливер, но он ничего не сказал Одрис – он никогда не хвалил женщину за ее послушание, потому что он твердо верил, что его не ослушаются. Но когда племянница поднялась в свою комнату, он выразил надежду, что сэр Хью продолжит совершать прогулки с ней.

К счастью, в зале царил полумрак, так как наступили сумерки, а факелы и канделябр не были зажжены, – сэр Оливер считал бесполезной тратой зажигать свечи либо факелы весенними или летними вечерами, потому что тем, кто поднимался на рассвете, пора ложиться спать с наступлением темноты. Он находил достаточно света в пламени камина, который необходимо было разжигать, потому что от толстых стен замка круглый год несло холодом. Поэтому он не видел, как покраснел Хью, и не удивился, когда тот в ответ молча ему кивнул.

Сэр Оливер никогда не нуждался в компании женщин и он не был бы в восторге, если бы кто нибудь заставил его слушать женскую болтовню целую неделю. Одрис была самая веселая девушка, но проводить с ней каждый день целую неделю! Сэр Оливер, полный сочувствия, хлопнул Хью по плечу и, как бы извиняясь, стал рассказывать о делах, которые занимали его. Он чувствовал себя немного виноватым, но самым важным для него было то, что ему удастся отвлечь Одрис от скал до тех пор, пока каменные глыбы, ослабленные зимней слякотью, не упадут или не закрепятся крепко. Хью придется мужественно выносить скуку. Но в качестве компенсации сэр Оливер попытался развлечь его беседами об охоте и сражениях. Он всерьез думал, что подобные разговоры заинтересуют Хью.

Эдит больше всех жалела Хью. Его молчание она объясняла скрываемой болью.