Итак, будущее Одрис было туманно: в лучшем случае она вынуждена будет или отказаться от любимого, или погубить дядю; в худшем случае она узнает, что Хью погиб, и она потеряла его навсегда. Страшная боль от этих мыслей волнами нахлынула на нее, и Одрис буквально его задушила, осыпав поцелуями. Она обвила его руками так сильно, что Хью вскрикнул от удивления.

Неважно, что облака, покрывающие небо и сыпавший из них дождь, скрыли солнце и, что Одрис настаивала держать шатер плотно закрытым, отчего день становился еще пасмурнее, время летело все стремительней. Одрис умоляла любимого остаться здесь на ночь, но Хью не соласился. Он помнил, как Одрис утверждала, что у нее нет причин бояться дяди, но был уверен, что сэр Оливер только казался мягким, ведь Одрис никогда раньше не давала ему повода проявлять свою строгость. И если даже сэр Оливер был более терпелив, чем Хью предполагал, то всякое терпение иссякло бы, если бы она призналась, где была и что делала. Хью был достаточно мудр, чтобы не дать повода вызвать недоверие дяди к своей племяннице.

– Нет, любимая, – сказал он. – Нет, эта одна ночь может стоить нам всех остальных встреч. Что ты скажешь дяде, если он спросит, где ты была? Ты не можешь лгать, а сказать правду – значит настроить весь Джернейв против меня. Иди оденься, дорогая, и не плачь, жизнь моя. Я не хочу, чтобы боль при виде твоих слез, оставалась единственной памятью о тебе.

Эти слова остановили Одрис, она перестала умолять его, утерев совсем по детски, кулачком слезы. Хью улыбнулся ей:

– В любом случае, моя глупышка, еще слишком рано для слез. Надеюсь, что Тарстен будет возвращаться той же дорогой. Правда, он может не захотеть снова остановиться и отдохнуть в Хексеме, но тогда он точно заночует в аббатстве. Неужели ты думаешь, что я упущу случай и не отплачу твоему дяде за его гостеприимство, не прискакав в Джернейв и не сообщив ему о решении короля Дэвида? Вот видишь, мы расстаемся совсем ненадолго. Возможно, в тот день я не смогу тебя обнять, но из всех наслаждений самое величайшее для меня – это смотреть на тебя, слышать твой голос и всем сердцем чувствовать, что ты моя.

– Надеюсь это так, – подтвердила Одрис, смеясь и плача, ибо глаза ее снова наполнились слезами. – А я сейчас подумала, что мы можем разговаривать друг с другом, даже тогда, когда расстанемся.

– Разговаривать! ? Но как?

Хью был удивлен. Одрис рассказала ему о предвидении, которым якобы обладали ее гобелены, и о том, как отец Ансельм объяснял все, что она на них изображала. Хью воспринимал объяснение гораздо лучше, чем другие, потому что очень увлекался животными и мог понять символы которые она изображала. Но он также заметил, как простой люд с суеверным страхом глядел на нее при встрече. И от этого неожиданного намека, что они смогут разговаривать, даже расставшись, у Хью побежал мороз по коже.

– Мы оба можем читать и писать, – начала Одрис, а Хью рассмеялся и схватил ее руками.

Только Одрис могла назвать переписку как «разговор друг с другом, когда расстанемся». Это ее беда, подумал он, что люди ее не всегда понимают.

– Почему ты смеешься? – спросила Одрис. – Ты можешь писать мне, а я тебе, и это не покажется странным даже моему дяде, ибо я объясню ему, что попросила тебя сообщать, что происходит между королем Дэвидом и архиепископом, а также, как ты оцениваешь настроение шотландцев и прочие дела.