Это была ужасная мысль, но она успокоила Одрис, и она замедлила стремительный бег своей лошади. Возможно, отец Ансельм любил ее настолько, что мог лгать для ее же спасения, но он был истинный святой, и никогда не полюбил бы ее, если бы она причиняла зло людям. И гобелены тоже никогда не приносили зла. А что тут страшного, если они что то и предсказывали? Она снова пришпорила лошадь чтобы ускорить ее бег.

– Я глупая, – подумала Одрис. – Отец Ансельм сказал мне, что это дар, особый дар, и я должна использовать его, когда появляется возможность. Хью дорог мне, поэтому я забыла все, чему когда то училась. Я знаю, что укрываться от правды невозможно и невозможно изменить будущее. Оно все равно придет, неотвратимо, как наводнение или засуха. Ничто нельзя остановить, но иногда можно избежать самых плохих результатов, если человек предупрежден.

Последующие несколько дней, заканчивая свою работу, Одрис часто повторяла сама себе то, о чем думала по дороге домой. Ей нужен был покой, который она могла обрести, вспоминая любимого учителя, ибо все еще чувствовала свою вину. Одрис надеялась, что, когда она перестанет подавлять в себе желание ткать, то почувствует себя совершенно свободной.

Ее, как и прежде, радовало любимое занятие даже, когда она ткала картины, изображающие смерть… Но в этот раз душа ее не успокоилась, а осталась тяжесть на сердце. И, когда, наконец, Одрис приказала Фрите повернуть станок так, чтобы видеть свою работу, то всплеснула руками и закусила губы, дрожащие от страха. Она в ужасе вскрикнула, часто заморгала, чтобы вытеснить слезы из глаз и потом снова посмотреть на картину, и найти то, что считала неверным. Но увиденное все еще стояло перед глазами. Там был единорог, огромный, дикий, свирепый, вызывающий скорее ужас, чем показывающий пленительную доброту к девушке. Животное занимало почти весь гобелен. Он изогнул шею, опустил голову, как будто собирался пронзить рогом башню Джернейва, чтобы разрушить ее, а его раздвоенные копыта сверкали серебром среди чернеющих посевов и разрушенных домов нижнего двора.

– Нет, он этого не сделает, – прошептала Одрис, но слезы текли по щекам, потому что она знала, что свирепосл и жестокость присущи Хью. Она ощущала их присутствие всю эту неделю. Его жестокость скрывалась за добротой. Она чувствовала его горячее желание пробить дорогу к величию, даже если придется разрушить то, что встанет у него на пути. Вот, что разбудило в нем желание завоевать ее! Потрясенная этой картиной, она постояла, затем, вздрогнув, отвернулась и, всхлипывая, сказала Фрите: – Сними ее, Фрита! Сними и спрячь подальше.

Проходил день за днем, но станок Одрис был пуст, и каждое утро, вставая с постели, она виновато избегала смотреть на него. Ее работа была убрана и лежала в сундуке с пряжей, но она никак не могла избавиться от мысленного образа картины. Она пыталась снова и снова понять ее значение по другому, но гобелены никогда не были таинственными. А эта работа говорила, что Хью нес опасность Джернейву. И все же она не могла заставить себя рассказать о ней дяде.

Прошло еще несколько дней. Морель снова прискакал в Джернейв, и на этот раз он принес хорошие вести: по крайней мере этим летом войны с шотландцами не будет. Король Дэвид принял во внимание доводы и рассуждения архиепископа Тарстена и согласился не нападать на Англию до тех пор, пока король Стефан не вернется из Нормандии.