– Я бы не стал принуждать тебя сказать «да» из за любви ко мне, но тогда, уехав, ты вдруг будешь тосковать по своей земле. У меня есть основания надеяться, что мне представится благоприятная возможность и в Англии. Об этом опасно писать подробнее, и я многое не пишу, и поэтому мы обсудим эти проблемы при встрече. Вскоре я смогу написать тебе снова, если нам не представится случай побыть вместе. Я сгораю от желания любить тебя. И ничто, кроме твоих светлых, блестящих волос и белых красивых рук, не может удовлетворить моей страсти. Ты находишь эти слова странными? Мы были горячи, любя и отдавая жар друг другу. Сейчас, когда мы расстались, мое сердце сжимается, и моя потребность в тебе пожирает меня, подобно тому, как огонь «пожирает» ствол дерева. Пришел Морель. Мне нужно заканчивать письмо. Молись за меня, Одрис. Молись, чтобы я не забыл о своем долге перед человеком, который все эти годы был для меня, безродного и беспомощного ребенка, отцом; я не могу вынуждать его ехать быстрее, чем позволяет ему преклонный возраст, а так хочется быть рядом с тобой поскорее.

Итак, Хью признает, что его стремление к ней представляет собой опасность, – думала Одрис, медленно сворачивая пергамент, чтобы отложить его в сторону. Да, он человек, но в нем живет и зверь: из письма было видно что в нем дикая страсть боролась с чувством долга. Она задрожала, разрываемая на части страхом и страстью. Что можно написать в ответ? Правда, она не думала, играет ли для нее роль место, где она живет, и не надеется, что дядя позволит Хью увезти ее за море, но также не хочет, чтобы Хью уезжал без нее. Лучше подождать того удобного случая, на который намекал он и который может представиться в Англии. Должна ли она сказать ему об этом? Снова развернула письмо, перечитала конец и закрыла глаза. Одрис была возбуждена и одновременно напугана едва контролируемой страстью. Оставит ли единорог возложенные на него человеком обязательства, если она об этом попросит? Ей оставалось одно из двух: пробиваться вперед, несмотря на боль, или ждать, беспомощно терпя эту боль. Картина на гобелене снова встала перед глазами. Возможно, получив отказ, единорог стал диким и опасным?

Одрис медленно подошла к кровати. Рядом с ней стоял небольшой столик, в котором хранился ящик отца Ансельма для письменных принадлежностей. Она пододвинула стул к столу и открыла крышку ящика, чтобы достать перо и небольшой лист пергамента. Механически проверила кончик пера и, найдя его тонким, начала открывать восковую пробку небольшой глянцевой чернильницы, которую игриво держал в своих объятиях изящной работы медвежонок, лежащий на спине. Она посмотрела на маленькую фигурку отсутствующим взглядом. Ее дядя привез эту чернильницу, возвратившись из одного из редких посещений двора короля Генриха. Он грубо бросил чернильницу ей и проворчал:

– Ох, уж эти твои звери! Я не мог выбросить тебя из головы, когда однажды увидел эту безделицу. Я все же думаю, что девочке не подобает писать, но возьми ее. Она для тебя.

Тогда она была больше напугана, чем обрадована, но сейчас воспринимает все по другому. Ее глаза на мгновение остановились на медвежонке, затем она обмакнула перо в чернила и начала писать:

– От Одрис из Джернейва сэру Хью Лайкорну с наилучшими пожеланиями. Если у тебя все в порядке, то у меня тоже. Любимый, я должна опять попросить у тебя извинения за столь короткое письмо, но я очень огорчена странностями на моем полотне, и у меня нет настроения писать. Скажу только одно. Я остаюсь верна желанию быть с тобой, и только с тобой. Если бы это зависело от меня, я бы следовала за тобой и жила, без страха и сожаления, где бы ты ни предложил мне. Но как и твоя жизнь находится не только в твоих руках (и это, по моему, верно и хорошо), моя тоже не вся принадлежит мне. Ты правильно пишешь, что о таких вещах лучше говорить, чем писать. Когда ты приедешь, я найду время и такое место, где мы могли бы обсудить все вдвоем с глазу на глаз.