Она мысленно рисовала картину, пытаясь найти слова, чтобы точно описать ее. Но, еще не начав описывать, она поняла, что не сможет это сделать. Все, что она сможет сказать Хью, это то, что она видела. Ее картина была испорчена и искажена ее страхом и страданиями. Она никогда не пыталась описывать или объяснять свои картины – она просто показывала их и выносила их на суд тех, кто смотрел на них, позволяя им самим решать, что они означали.

– Нет, – Одрис покачала головой. – Я не могу рассказать тебе. В страхе я уже сказала слишком много. Ты должен увидеть ее сам и решить. Я… я стала жертвой глупых фантазий. Боюсь, что ты можешь погибнуть в попытке завоевать земли для меня, но тем не менее не вижу иного выхода, чтобы мы могли быть вместе. Я боюсь, что, если ты даже предложишь взять меня без приданого, мой дядя не согласится… ради меня, сердце мое, а не потому, что не чтит тебя. Ты мне так дорог. Я всего боюсь.

– Это приятно слышать, – мягко сказал Хью. – Ни одна женщина не боялась еще за меня. И все же я бы хотел, чтобы ты поверила, что в этом нет необходимости, и я огорчен, что ты беспокоишься обо мне по мелочам. Конечно, Бог может сразить любого мужчину или женщину в полном расцвете их сил и желаний. Мы оба знаем об этом. И мы должны не терять веры. Посмотри, дорогая, как мы были спасены от глупости сегодня. Может, пойдем и посмотрим теперь на твою картину?

Одрис встала. Хью повернулся, чтобы поднять меч и кольчугу.

– Я никому больше не рассказывала о работе, – сказала она, когда Хью поднялся и последовал за ней. – И не знаю, почему, но мне нужно скрывать эту и другие картины хотя бы на время, поэтому, умоляю тебя, не говори о них.

– Я сделаю так, как ты желаешь, – заверил он ее, широко улыбаясь, проявляя потворствующую снисходительность к ее причуде. Хью не мог воспринять серьезно то, что тканая картина может нести в себе угрозу. Он видел, что Одрис беспокоилась, и сердце его разрывалось, когда он думал, что она вынуждена нести бремя мыслей о картине. Она, такая маленькая и легкая, шла, словно порхая, по тропинке сада мелкими шагами, которые были вдвое меньше его шагов. Она едва касалась тропинки, и ни один камушек не сдвинулся с места на ней. Он, конечно, успокоит ее, говорил он себе, и найдет объяснение, совсем неважно, что на самом деле изображал гобелен.

Но ему не удалось посмотреть на картину днем. По дороге из сада они встретили леди Эдит, которая входила туда. Сэр Оливер послал за женой, сообщив, что приехал сэр Хью и ей надо приготовить для него комнату. Эдит не забыла, что сэр Хью очень приглянулся Одрис. Правда, Одрис вела себя разумно, после того как она предупредила ее не разжигать в Хью напрасные желания, но Эдит не очень верила, что Одрис будет долго помнить об этом предупреждении. Отдав необходимые распоряжения, чтобы зажгли огонь в его комнате, принесли скамью и накрыли овечьими шкурами, она пошла искать гостя и поприветствовать его. Она легко смогла разлучить его и Одрис, предложив той пойти и сменить платье, которое она испачкала в саду. Хью она сказала, что приготовила ему одежду вместо его военной туники.

Эдит делала вид, что ничего не видит, но взгляд, брошенный Хью на Одрис, и кивок Одрис в ответ ему сильно обеспокоили ее. Ее тревожила интимность, которая чувствовалась в их молчаливом общении.

Однако обмен взглядами длился недолго, и Эдит даже не успела выразить свои сомнения. Сэр Оливер вошел в зал вскоре после того, как Хью переоделся. И, когда она увидела, какое внимание оказывал ее муж Хью, ее сомнения тотчас развеялись. Тем более, что больше ее ничего не беспокоило, даже тогда, когда спустилась Одрис.

Они разговаривали главным образом о политике: сможет ли Стефан примириться с нормандскими баронами, которых Роберт Глостер призывал к сопротивлению, а Жоффрей Анжуйский приглашал всех, кто желал восстать, и если перемирие возможно, то сколько оно продлиться.