Для Одрис и Ральфа Ратссона это была гнетущая тень, которая пришла и ушла, сделав теплоту и радость их общения более отчетливой и острой. Один только Хью радостно приветствовал случайные напоминания о предстоящем поединке; когда дядя сказал ему что то о завязке, Хью вспомнил об изношенной стяжке на его боевой кольчуге, но это было неважно и неопасно, и он не собирается ремонтировать ее. Сердце его было слишком переполнено, чтобы думать о каких то застежках и шнурках. Он готов был взорваться от радости. У него никогда не было своего дома и слуг. И Тарстен, и сэр Вальтер любили его, но для Тарстена он был сыном, за которого он молился и направлял его на путь истинный, а для сэра Вальтера он был горячо любимым человеком, которого тот опекал. Но ни с сэром Вальтером, ни с Тарстеном он не чувствовал себя, как дома, потому что домом Тарстена была церковь, которая не прельщала Хью, а в замке Хелмсли, принадлежащем сэру Вальтеру его принимали без особой радости те, кто имел законные права там находиться.

Здесь, в этой комнате, где весело потрескивал в камине огонь и мягкий голос Одрис, и ее игривый смех смешивался с легким тенором и громким хохотом дяди, Хью видел наяву, какая жизнь его ожидает в Ратссоне. Здесь он был уверен, что его не только любят и рады ему – он нужен им обоим. Хотя Хью говорил меньше других, он был тем связующим звеном, которое держало всех вместе, он был ступицей колеса, вокруг которой вращалось колесо жизни. Чтобы его видения сбылись, ему нужно было убить Лайонела Хьюга завтра утром.

Глава XX

Когда Хью, спокойно спавший всю ночь, проснулся, на душе у него было легко. Из них троих только он прекрасно отдохнул и был счастлив. Однако, наблюдая, как сияющий Хью съел на завтрак огромное количество хлеба, сыра и холодного паштета, оба, и Ральф, и Одрис, не могли не улыбнуться и заставили себя поесть. Ральф принял беззаботный и веселый вид, потому что знал, что это необходимо. Он не должен поколебать самоуверенность племянника. Он уверял себя, что Хью хорошо знает и правильно оценивает свои силы. Хью не простодушный и хвастливый петух, и если он сказал, что может победить Лайонела Хьюга, значит сможет сделать это.

Одрис была спокойна по другой причине: она ничего не знала о противнике Хью. Она вообще боялась, что он будет драться, но каждый раз, когда просыпалась ночью, вспоминала сотканную ею картину, которая изображала мертвого единорога, лежащего в саду, похожем на сад в Джернейве и ни капли не похожем на сад Утрида. И, что самое важное, – на единороге не видно следов ран. Сейчас она не спрашивала себя, предсказывал ли на самом деле ее гобелен или нет. Она цепко ухватилась за мысль, что в Морпете нет никакого сада и на теле единорога не видно ран.

Так рассуждала Одрис, пока они скакали к полю, где проводился турнир. Ей казалось правдоподобным ее объяснение. Внизу, у подножия замка Морпет, было расчищено широкое поле, на котором паслись животные. Поле было размечено по обеим сторонам неровной линией кольев. На южной стороне солнце, если оно светило, согревало знатных зрителей. К кольям были прикреплены доски, образуя низкий забор, который должен защитить зрителей, чтобы лошади участников поединка не обрушились на них. Северная сторона, куда не проникал солнечный луч, кроме как в полдень, предназначенная для простого люда, была отгорожена от поля только кольями: если бы лошади и задавили нескольких простолюдинов, то это было бы не так важно.

Поодаль от низкого заборчика стояли ряды скамей. Де Мерли и его дама уже заняли места на центральной скамье, а знатные гости, приехавшие из соседних замков, выбирали места на других. Во время поединка, в котором участвуют двое мужчин и две лошади, все предпочитают сидеть. А во время рукопашного боя, который будет следовать за поединком, многие предпочтут стоять, потому что во время схватки можно будет легко передвигаться вокруг поля боя или же спасаться бегством, если бой перекинется туда, где находятся зрители.