Понимание того, что дядя почти наверняка знает о ее любви к Хью, освободило Одрис от необходимости имитировать бодрость и веселье, и она несколько дней почти безвылазно сидела в своих покоях. В конце недели Фрита, отправленная с секретным поручением, вернулась с надежно упрятанным за корсажем письмом от Хью. Содержание послания разъярило Одрис до белого каления и одновременно примирило с преждевременным отъездом из города – Хью в восторженных и лирических тонах описывал свои успехи на ристалище. Останься она в Морпете, ей пришлось бы страдать снова, наблюдая за поединками, но письмо уже само по себе являлось убедительным доказательством того, что с Хью не приключилось ничего дурного. Больше всего ее удручали пыл и рвение, с которым Хью описывал, как он распорядится денежным призом, чтобы восстановить поместье и как можно быстрее отправиться просить у дяди ее руки. Опасаясь больно задеть чувства возлюбленного, заявив о невозможности их союза так скоро после величайшего его триумфа, Одрис ограничилась в ответе тем, что похвалила Хью за доблесть, просила его все же обуздать свои неистовый характер и не использовать впредь рыцарские состязания для достижения личных целей и, не удержавшись, приписала в конце, что живет сладкими воспоминаниями о тех днях, которые они провели вместе. Даже после этого, уже отправив письмо (а для дальнейшей переписки была детально разработана регулярная система: невестка Мореля приносила письма Хью в замок, где вылавливала Фриту, Фрита доставляла ответные послания прямо домой Морелю), Одрис чувствовала себя виноватой и потерянной и изнывала от тоски и печали. Скоро, очень скоро, ей придется сказать Хью, что она не сможет выйти за него замуж; она не может позволить ему утвердиться в надеждах, что наследница Джернейва станет его законной женой. Ее руки просили сыновья могущественных баронов, и все они получили от ворот поворот, и сэр Оливер никогда не согласиться выдать ее замуж за Хью, человека малоимущего и незнатного.

У Одрис наворачивались на глаза слезы, когда она думала о том, что, быть может, никогда больше не увидит возлюбленного. Поскольку дядя теперь знал, кому отдано ее сердце, он, вероятно, больше не позволит ей отлучаться из дому в одиночку. Одрис, как ни ломала голову, не могла придумать причину, исключая настоящую, на которую не хотела намекать, опасаясь за жизнь дяди, но сославшись на которую, могла бы отговорить Хью от намерения посвататься к ней.

Она уснула, обливаясь слезами, и проснулась на следующее утро, чувствуя себя безмерно слабой и разбитой. Когда Одрис попыталась подняться с постели, ее едва не вывернуло наизнанку, и она отказалась от завтрака, перепугав Фриту чуть ли не до икоты. К обеду ей стало немного легче, она спустилась к птичьим клеткам, чтобы понаблюдать за тем, как тренировали молодых соколят, однако настроение ее оставляло желать лучшего, и Одрис, хотя старалась совсем не думать о Хью, лишь с огромным трудом удерживалась от рыданий.

Приступы необъяснимой слабости по утрам повторялись еще пару раз на той же неделе, и Одрис всерьез обеспокоилась состоянием своего здоровья, поскольку, несмотря на внешнюю хрупкость, хилой и чахлой никогда себя не считала. Она занялась самолечением, используя отвары ромашки, буквицы и болотной мяты, симптомы хвори пропали, но странная тоска и уныние по прежнему терзали ее душу. Периодически накатывавшиеся приступы хандры преследовали ее весь ноябрь, она стала невероятно раздражительной, злилась на весь белый свет и лишь чудом удерживалась от грубых реплик в ответ на самые невинные и осторожные расспросы домочадцев.