– И так мало доверяешь, что предпочла сбежать из собственного дома, вместо того чтобы сказать: вот человек, которого я, наконец то, выбрала себе в мужья.

– Это не так! – воскликнула Одрис, сдерживая рыдания. – Не так! Я же объяснила тебе в письме…

– Но не сказала в лицо. Как ты могла подумать, что я откажу тебе в праве выйти замуж за отца ребенка, которого ты носила в чреве? Прискорбно, конечно, что вы обошлись без свадьбы или, обручения хотя бы, но что случилось, то случилось. А где сейчас твой благоверный? Почему я его не вижу? Ты что же думала, я грудью стану в воротах, защищая замок от его вторжения, словно от неприятеля?

Слова сэра Оливера были резкими и жестокими, в голосе звучала горькая ирония, но эти резкость и горечь были порождены не гневом, а неизбывной болью, и Одрис склонила голову, содрогаясь от рыданий и лишь в эту минуту до конца осознавая, как сильно обидела дорогого ей человека. Ее воспаленный мозг лихорадочно искал хоть что нибудь, что могло послужить оправданием, и в конце концов нашел – единорог, угрожающий Джернейву.

– Послушай, дядя, – подняла Одрис к нему заплаканное лицо. – Я соткала четыре гобелена, которые никогда тебе не показывала, все четыре с единорогами – la licorne, Хью Лайкорн. Первые два безобидны – они показывают, как единорог встретился с девушкой, как они полюбили друг друга, как крепла их любовь. Но на третьем изображен единорог, попирающий копытами нижний двор и угрожающий рогом главной башне. Хью, когда увидел это, поклялся, что, пока будет жив, даже его ноги не будет в Джернейве.

Выражение лица сэра Оливера изменилось, и спина Одрис покрылась гусиной кожей, когда она поняла, что дядя в тот самый момент, когда она упомянула о гобеленах, окончательно смирился с навязанным ему родством. Она хотела что то добавить, но, увидев, как исчезает выражение боли с любимого лица, прикусила язык. Что бы она ни сказала, это не сможет изменить отношения дяди Оливера к ее пророческому дару, веря в него он утешился, – а ведь именно это и было ее целью. Словно в доказательство этого сэр Оливер молча шагнул к ней и осторожно взял руку, которая все еще оставалась протянутой к нему. Затем он склонился над племянницей, поцеловал ее в лоб, вздохнул и склонился еще ниже, чтобы лучше рассмотреть Эрика, который, наконец то насытился, весело кивал головой, перекатывая губами сосок, но явно не собираясь выпускать его изо рта полностью.

– Так так, вот, значит, каков новый владетель Джернейва, – сказал оживленно Оливер, словно хотел побыстрее избавиться или запрятать подальше в мыслях то, что сказала ему Одрис. – Вижу, он многое взял от отца.

– Сильный и крепкий, как он, и лицом схож, – согласилась Одрис, – только я надеюсь, что передам Джернейв по наследству все же не ему, не Эрику. Я надеюсь, что у меня будут еще сыновья. Эрику достанется Ратссон и… – чуточку запнулась Одрис, – возможно, кое что еще. – Тут она, заглянув под руку дяди, отыскала взглядом леди Мод. – Это леди Мод Хьюг. Она…

– Хью? Она что, родственница твоему мужу? В письме ты писала только об его дяде…

– Ах, эти имена! – воскликнула Одрис. – Хьюг – фамилия, а не имя.

Сэр Оливер нахмурился, затем, спросил недоверчиво:

– Супруга сэра Лайонела?

– Она самая, – ответила Одрис, радуясь тому, что вопрос о родственных отношениях Мод и Хью больше не является темой разговора.