Только на следующий день после пробуждения, – а проснулась Одрис слишком поздно, так как она, Хью и дядя с тетей еще долго не ложились после ужина, сначала играя в какую то глупую игру, а потом обсуждая сомнения Хью по поводу зыбкого договора между Стефаном и королем Дэвидом, – в ней поселились любовь и страдание.

Одрис лежала в постели, думая обо всем, что произошло с тех пор, как увидела щит с единорогом у подножия своей башни. Она последовательно вспоминала каждое событие за прошедшие два дня. Воспоминания сменяли друг друга, сливаясь в бесконечную цепь, от момента, когда он впервые предстал перед ее взором, и до того, когда она по пути в свою комнату в башне обернулась и увидела, что он наблюдает за ней. Каждое событие вертелось вокруг Хью Лайкорна. Последний его образ надолго запал в память. Его лицо ничего особенного не выражало, однако напряженность его фигуры и наклон головы выдали усилие, с которым он подавил свое стремление следовать за ней. И непроизвольно возникший страдающий образ, который она видела на склоне холма, вытеснил сдержанное лицо в зале. Одрис спрыгнула с кровати, как можно быстрее оделась и сбежала вниз, но было слишком поздно. Хью Лайкорн последовал за своим хозяином, как только забрезжил рассвет. Ее охватило ощущение потери, но, когда мысли сменили чувства, то поняла: у нее не было ни малейшего понятия о том, что она должна или могла сказать ему. Было бы абсолютно неправильно просить его остаться, ведь Хью был верен сэру Вальтеру и ему надо было исполнять свой долг. Одрис также осознала, что не могла даже пригласить его вернуться в Джернейв. Это было бы жестоко по отношению к нему, так как никаких надежд на осуществление его желания не существовало. Даже если бы она смогла как нибудь убедить своего дядю, что Хью подходит ей в мужья, хотя, как она знала, это невозможно, ее замужество могло стать причиной отъезда тети и дяди из Джернейва, а она поклялась, что никогда не допустит этого.

На протяжении последующих дней гобелен с единорогом был закончен, образ Хью заполнил ум и сердце Одрис, лишая ее спокойствия. Она часто подумывала не написать ли ему – посланнику достаточно найти сэра Вальтера, а Хью будет рядом, – но знала: глупо, напоминать о пылкой страсти, которая не могла быть удовлетворена. Еще одно беспокоило ее. Она поняла, что не может отдать картину с единорогом дяде для продажи или спрятать ее. Гобелен, так волновавший ее, следовало повесить в своей комнате, но этого нельзя было делать: единорог напоминал о Хью. Ей не нужно было ничего, напоминавшего о Хью, чьи странное лицо и страсть породили в ней постоянное беспокойство. Охваченная противоречивыми чувствами, Одрис не могла расстаться с гобеленом и, хотя работа над ним давно была завершена, в ее голову не приходило никаких новых образов и сюжетов. Не означало ли это, что она хотела или была должна увидеть Хью перед тем, как начнет ткать снова?

Наконец пришла весна. Из черной земли пробились нежные ростки озимой пшеницы, застилая поля легким светло зеленым покровом, на ветках набухли почки. Одрис убежала из Джернейва, сказав, что хочет понаблюдать за соколиными гнездами и взять из них несколько оперившихся птенцов, но она также надеялась отвлечься от беспокоивших ее чувств и мыслей. Почти все время она была занята, только иногда отвлекаясь, чтобы посмотреть любовную игру животных и птиц, – ведь любовь была свойственна и ей, ибо каждый в свое время испытывает страсть и возбуждение.

Страсть молодости ее никогда раньше не беспокоила, но когда она видела, как весной жеребец покрывал кобылу или как поздним летом баран наскакивал на овцу, Одрис приходилось отворачиваться.